— Дальше — дело техники. Вот как-то так, дед.

Вновь напомнила о себе радиола. «Я иду по земле, мой рассвет не погас…» — снова запела Майя Владимировна. Запись голоса певицы прозвучала чётко, почти без хрипов.

Дед потёр рукой подбородок и сказал:

— Получается… нам только и надо: проводить завтра Лидочку от школы до дома?

— Получается, — ответил я. — Только и всего. Сейчас семьдесят первый год. В педофилии нас за такое не обвинят.

Я усмехнулся.

Евгений Викторович вскинул брови.

— В чём не обвинят? — переспросил он.

«…Только любовь и весна, только моя боль и грусть…» — пропела Кристалинская.

С улицы в квартиру снова проник запашок табачного дыма — через приоткрытое окно.

Я сказал:

— В педофилии, дед. Это когда…

— Знаю, что это такое. С чего вдруг ты об этой гадости вспомнил?

Под ногами деда скрипнул паркет.

— Не поверишь, дед, — сказа я, — но взрослые мужики в будущем обходили детишек десятой дорогой. Даже рыдающих потерявшихся малышей. Взрослый мужик рядом с чужим ребёнком — почти наверняка педофил: так считали в нашем капиталистическом обществе. Что ты на меня так смотришь? Я не шучу. Вот такая фигня у нас там, в будущем, происходила. Вытрешь несчастному чужому ребёнку сопли — его родители тебе за это спасибо не скажут: вовек потом от обвинений в педофилии не отмоешься.

Штора на окне покачнулась.

Я улыбнулся и добавил:

— Благими намерениями вымощена дорога в ад. От плачущих детишек — там, в будущем — взрослые мужики шарахались, как от бомбы. Честное слово, дед, так и было.

Евгений Викторович покачал головой.

— Вы что там все, с ума посходили? — сказал он.

Я кивнул.

— В каком-то смысле посходили, дед. Иначе и не скажешь.

— В дурном будущем ты жил, внук, — заявил дед Женя. — Хорошо, что ты это понимаешь.

Я заверил:

— Понимаю, дед.

— Сам завтра отведу девочку домой. Где она живёт? Помнишь?

Я развёл руками.

— Понятия не имею, дед. Я у Светки в гостях не был. В Красношахтинский после твоих похорон не возвращался.

«…Кто твой друг, кто твой враг, — пропел голос Майи Кристалинской, — ты пойми и реши…»

Я откинулся на спинку кресла и заявил:

— Адрес, я думаю, не проблема. Сейчас — не будущее. Помощь детям пока уголовно не наказуема. Снова провожу завтра утром Ромку. Загляну в школу. Поговорю с учителями. Или со Светкиными одноклассниками. Да хоть и с самой Светкой. Про Светку я много чего помню. Найду, что соврать — выясню её адрес. Да и расписание пятого «А» класса узнаю. Провожу эту Лиду Папину до дома. Беседу с ней проведу на тему соблюдения правил дорожного движения. А то и с родителями её побеседую.

— Вместе проводим, — сказал дед Женя. — И побеседуем. Её папаша меня наверняка помнит. Прислушается к моим словам.

Он тряхнул головой — его седые волосы блеснули.

Я улыбнулся и ответил:

— Не возражаю, дед. Поделим лавры спасителей пополам. Или оба окажемся педофилами.

— Типун тебе на язык, Санёк! Не говори ерунду!

Дед Женя топнул ногой.

Я поднял руки и заверил:

— Не буду. Это шутка была.

— Плохая шутка.

— Согласен.

Дед вдруг будто бы позабыл обо мне. Он снова посмотрел на бабушкину фотографию, прислушался к пению Майи Кристалинской. «…Ты теперь отдохни, — предложила певица, — все свои заботы мне ты передай…»

— Хорошо поёт, душевно, — сказал дед Женя. — Знаешь, Санёк, я ведь в той жизни Майю Кристалинскую ни разу не слышал. Не дожил я до того времени, когда она запела. Если она вообще уцелела в той мясорубке.

Евгений Викторович покачал головой.

— Тогда у нас были совсем другие песни, Санёк. И времена были другие. Музыка на войне — чуть ли не единственная отрада. Прислушаешься вот так к женскому голоску. И забудешься… ненадолго.

Дед Женя снова обернулся и сообщил:

— Знаешь, Санёк, я ведь многие хорошие песни из той, другой жизни в этот раз так и не услышал. Ни те, что сочинили во время Второй гражданской. Ни те, которые мы пели перед войной с немцами.

Евгений Викторович указал на книжный шкаф, где стояли на полке пластинки.

— Я не просто так всё это покупаю, внук, — сообщил он. — Жду. Может, и услышу снова песни из прошлой жизни. Я ведь ни о чём не жалею, Санёк. Всё сделал правильно. Но вот те песни… мне всё же немного жаль. Те, которые…

Дед Женя сделал паузу, посмотрел мне в глаза.

— … Те, которые теперь уже никто не услышит, — произнёс он, — которые навсегда останутся только в моей памяти. Умерли они. Понимаешь? Вместе со старым миром. Я даже слова их почти не помню. Жаль. Хорошие были песни, Санёк, душевные.

Евгений Викторович снова взглянул на фото своей жены.

Я заметил, как его глаза влажно блеснули.

«…Улечу на луну и назад возвращусь, — пообещала Майя Кристалинская. — Потому что одну я тебя люблю, моя родная Русь».

Музыка стихла.

Дед Женя шумно вздохнул, посмотрел на меня и сказал:

— Расскажи-ка мне, Санёк, о своих родителях. Как и где они жили после моей смерти, каких успехов добились. Может, помощь им в чём нужна? Только не говори, от чего и когда они умрут. Главное, что это случится после моей смерти — остальное мне знать не нужно. Кто его знает, не взбрыкнёт ли от такого знания моё сердце. Хоть я раньше на него и не жаловался.

* * *

Я рассказал деду о своих родителях. О папе, который стал заметной фигурой на АвтоВАЗе и вышел на пенсию уже после распада СССР. О маме, которая была моему отцу надёжной опорой. Сейчас я говорил о них и представлял тех ещё нестарых мужчину и женщину, которые меня встретили здесь, в тысяча девятьсот семьдесят первом году, в Тольятти: здоровых и жизнерадостных. О неприятных моментах я умолчал: о том, что в папу дважды стреляли в девяносто первом (пули прошли через его тело рядом с сердцем), о маминых болезнях (из-за которых она стала инвалидом третьей группы). Мой рассказ походил на волшебную сказку. В нём я обошёл стороной и судьбу моего младшего брата, хотя и сообщил о ней деду раньше: перед обедом.

Мои слова звучали на фоне пения Майи Кристалинской — мы с дедом