это — граница. Та, что до сих пор была между нами. Та, что сейчас стала чуть тоньше.

Глаза закрываются сами собой. Веки — тяжелые, свинцовые. Кресло мягкое, теплое, обнимает со всех сторон. Где-то на границе сознания — мерное дыхание Маши, тихий шорох страниц (Влад взял книгу с полки? когда?), далекий гул ночного города за окном.

Думаю — посижу еще минутку. Послежу. Убедюсь, что все хорошо.

Только минутку...

Но проваливаюсь в сон.

Снится что-то расплывчатое. Свет сквозь шторы — золотистый, утренний. Запах кофе. Чей-то голос, тихий и низкий, который говорит «спи, еще рано».

А потом — прикосновение.

Легкое. Почти невесомое. На границе сна и яви.

Что-то мягкое опускается на плечи. Укрывает. Ткань — теплая, пушистая. Пахнет чем-то знакомым — хвоя? бергамот? — и чем-то незнакомым. Чем-то...

Теплым.

Мужским.

Сквозь сон я понимаю — это плед. Тот самый, со спинки кресла. Кто-то укрыл меня.

Кто-то стоит рядом. Секунду. Две. Три.

Я чувствую его присутствие — как тень, как тепло, как что-то большое и тихое. Чувствую взгляд — на своем лице, на волосах, на руках, свернувшихся под подбородком.

А потом — шаги. Тихие. Осторожные. Удаляющиеся.

Скрип двери.

Тишина.

Я улыбаюсь во сне — сама не зная чему. Губы растягиваются сами, помимо воли. Пальцы сжимают край пледа — мягкого, теплого, пахнущего им.

И проваливаюсь глубже.

В темноту. В покой. В странное, непривычное чувство — что все будет хорошо.

Что я — там, где должна быть.

14 глава

Просыпаюсь медленно.

Открываю глаза. Моргаю — раз, другой. Кресло все еще обнимает меня со всех сторон, мягкое, уютное. Шея затекла — неудобно спать, свернувшись калачиком. Но почему-то это неважно.

Комната залита утренним светом. Ночник выключен. Луны и звезды на потолке больше не вращаются — просто белые силуэты на голубом пластике.

Маша спит. Щека вжата в подушку, губы приоткрыты, дыхание — ровное, спокойное. Румянец на щеках — здоровый, не лихорадочный. Волосы разметались по наволочке темным пятном.

И Влад.

Он сидит на неудобном, жестком стуле. Голова откинута назад, упирается в стену. Руки сложены на груди. Лицо — расслабленное, непривычно мягкое. Без морщинки между бровями, без напряжения в челюсти.

Он красивый.

Мысль приходит сама — незваная, неуместная. Я отталкиваю ее. Прячу. Запираю на ключ где-то глубоко, где она не сможет навредить.

Встаю осторожно. Плед сползает с плеч — я подхватываю его, складываю. Пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. Мягкая. Теплая. Пахнет им.

Хватит…

Выхожу из детской на цыпочках. Коридор — тихий, пустой. Паркет холодит босые ноги. Где мои кроссовки? Кажется, у входа. Ладно… Неважно. Потом.

Кухня встречает меня солнцем. Окна выходят на восток — свет бьет прямо в глаза, яркий, слепящий. Щурюсь. На часах — семь двенадцать. Рано. Даже для меня — рано.

Но сон ушел. Полностью, без остатка. Тело легкое, отдохнувшее. Странно — четыре часа в кресле, а чувствую себя лучше, чем после полноценной ночи дома.

Открываю холодильник. Яйца, молоко, сыр. Масло. В шкафу нахожу муку, сахар, разрыхлитель. Руки начинают двигаться сами — привычно, автоматически. Мама всегда говорила: хочешь успокоиться — готовь. Руки заняты, голова пустеет.

Мне нужна пустая голова. Очень нужна.

Потому что если я начну думать — о ночи, о пледе, о том, как он сказал «просто Влад» — я не справлюсь. Не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу вести себя нормально.

Взбиваю яйца. Добавляю молоко. Муку просеиваю — медленно, аккуратно, глядя, как белое облачко оседает в миске. Щепотка соли. Ложка сахара.

Сковорода. Масло. Шипение — тихое, уютное.

Первый блин — комом. Всегда комом. Я улыбаюсь, соскребая его лопаткой. Выбрасываю. Второй — лучше. Третий — идеальный.

Стопка растет. Золотистые, румяные, с кружевными краями. Бабушкин рецепт. Единственное, что я умею готовить по-настоящему хорошо.

В холодильнике нахожу малиновый джем. Достаю. Мед — в шкафу, рядом с сахаром. Сметана.

Чайник. Кофе? Да, наверное. Он пьет кофе. Черный? С молоком? Не знаю. Варю просто — крепкий, в турке, которую нахожу в углу шкафа. Запах разливается по кухне и я невольно улыбаюсь.

Стол. Тарелки. Приборы. Салфетки — нахожу в ящике, бумажные, белые.

Смотрю на результат. Стол накрыт. Блины дымятся. Кофе ждет. Солнце заливает все золотом.

Красиво. По-домашнему.

Опасно.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Оборачиваюсь. Маша стоит в дверях кухни — босая, в пижаме, волосы торчат во все стороны. Глаза сонные, но уже не мутные. Не больные.

— Женя?

— Доброе утро, солнышко.

Она трет глаза кулачками. Зевает — широко, по-детски, не прикрывая рот.

— А что это?

— Блинчики. Хочешь?

Она кивает. Делает шаг вперед.

И я вижу ее ноги. Босые. На холодном полу.

— Стой! — вырывается громче, чем хотела. — Маша, ты босиком! Ты же болеешь, нельзя!

Она замирает. Смотрит на свои ноги. Потом на меня. Виновато хлопает ресницами.

— Я забыла…

— Сейчас. Подожди. Не двигайся.

Бросаюсь мимо нее — в коридор, в детскую. Носки. Теплые. Шерстяные. Где-то были, я видела вчера, в комоде…

Врываюсь в комнату. Стул пустой — Влад уже проснулся? Когда? Выдвигаю ящик комода — первый, второй. Вот. Розовые, с котятами. Хватаю.

Разворачиваюсь.

Бегу к двери.

И врезаюсь.

В стену.

Нет. Не в стену. Стены не бывают теплыми. Стены не пахнут хвоей и кофе. У стен нет рук, которые подхватывают, ловят, удерживают.

Его руки — на моей талии. Большие. Горячие. Пальцы сжимаются — рефлекторно, крепко. Сквозь тонкую ткань футболки — его футболки, которую я так и не сняла — я чувствую каждый.

Мир замирает.

Звуки исчезают. Солнце из окна бьет ему в спину, превращая в силуэт — темный, большой. Я не вижу его лица. Только руки чувствую, они все еще на талии.

— Я... — голос не слушается. Сиплый, чужой. — Носки. Маша босиком.

Он не отвечает. Не двигается. Не отпускает.

Секунда. Две.

Я поднимаю глаза.

Ошибка.

Он смотрит на меня сверху вниз — близко, так близко, что я вижу крапинки в серых радужках. Вижу тень щетины на челюсти — темную, колючую. Вижу, как дергается мышца на скуле.

Его взгляд — тяжелый. Темный. Голодный?

Нет. Показалось. Должно быть — показалось.

Сердце срывается в галоп. Бешеный, безумный. Грохочет в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он же слышит. Он не может не слышать.

— Влад…

Имя срывается само. Без отчества.

Что-то меняется в его лице. Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

Его пальцы сжимаются сильнее. Притягивают ближе. На полдюйма, на вдох. Я чувствую его