этого роман.

Вера горько усмехнулась.

— Успокойся. Роман ты уже разрушил на балу.

Рэйгар на секунду закрыл глаза — будто удар пришёл точно в цель.

Потом открыл.

— Я приеду снова, — сказал он. — Если ты будешь жива.

— Опять приказ? — Вера сжала чешуйку в ладони.

— Опять, — ответил он.

Он развернулся к двери.

Вера не выдержала.

— Рэйгар, — сказала она тихо.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Если я докажу, что обвинения — ложь… ты вернёшь мне имя? — спросила Вера.

Тишина была такой, что казалось — дом слушает и улыбается.

Рэйгар наконец повернул голову. Его взгляд был тяжёлым.

— Если ты докажешь, — сказал он, — я заберу тебя из Чернокамня своими руками.

И добавил, так же тихо:

— Но сначала выживи.

Он ушёл.

Вера стояла, сжимая чешуйку, и чувствовала, как дрожат пальцы — не от холода. От того, что эта фраза могла бы быть спасением… если бы не звучала как цепь.

Она подошла к стене, посмотрела на метку.

И вдруг заметила ещё одно: в одном из “лучей” тонкой трещинки проступала едва видимая стрелка — направленная… не к двери.

К окну.

К полям.

Вера медленно выдохнула.

— Значит, ты хочешь, чтобы я всё-таки вышла, — прошептала она дому.

Браслет на запястье потеплел.

Трещина под ним дёрнулась и на секунду стала ярче — как уголь.

Вера сжала зубы.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но не на твоих условиях.

И в этот момент снизу раздался крик Марты:

— ХОЗЯЙКА! Там… там человек у ворот! С бумагами!

Вера вздрогнула.

— Пристав, — выдохнула она.

И метка на стене рядом с кроватью словно чуть потемнела — удовлетворённо.

Глава 5 — Саботаж новой герцогини

— ХОЗЯЙКА! Там… там человек у ворот! С бумагами!

Крик Марты прошил дом насквозь — и будто разбудил не только людей, но и камень. Вера сорвалась с места мгновенно. Метка у кровати осталась за спиной, тёмная и довольная, а браслет на запястье отозвался коротким теплом, словно предупреждал: вот оно, испытание — не ночью, а днём.

Она сбежала вниз, не думая о том, как выглядит. Внизу пахло хлебом и травами — живым. Во дворе пахло мокрой землёй и чужими сапогами — властью.

У ворот стоял мужчина в сером сюртуке с идеально ровным воротником, будто он родился в канцелярии. На голове — шляпа, в руке — кожаная папка. Рядом — двое стражников не драконьих, обычных: дешёвое железо, злые лица. Чуть в стороне — худощавый мальчишка-писарь с чернильницей и пером, слишком чистый для дороги.

Вера увидела не людей — роли.

Марта стояла у ступеней, сжимая полотенце так, будто сейчас задушит им приставa.

Дорн уже был рядом с воротами — молча, напряжённый, как натянутая струна. Лис застыл за его плечом, оглядываясь на дом, словно искал, откуда выскочит тень.

— Вера Арден? — спросил мужчина в сером, даже не поклонившись.

— Вера, — ответила она ровно. — А вы кто?

— Пристав округа, Илларион Кресс, — он сказал это так, будто произнёс титул императора. — Прибыл для описи имущества и взыскания задолженности по поместью Чернокамень.

Он протянул бумагу. Вера не взяла. Не из гордости — из расчёта.

— Покажите печать, — сказала она.

Кресс поднял бровь.

— Вы умеете читать?

— Я умею не умирать, — спокойно ответила Вера. — Печать.

Кресс раздражённо развернул лист так, чтобы видна была вдавленная эмблема: башня и крылья, подпись, формулировка «взыскание», «сроки», «арест».

— Достаточно? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— Нет, — Вера кивнула на стражников. — Достаточно будет, когда вы перестанете стоять у моих ворот так, будто это ваш дом.

Кресс усмехнулся шире.

— Ваш дом — должник. А должник не распоряжается воротами.

Дорн чуть сдвинулся, и его тень легла на бумагу.

— Сержант Дорн, драконья стража, — произнёс он сухо. — По приказу герцога Ардена я здесь. Любые действия, угрожающие жизни ссыльной, я расцениваю как нарушение.

Кресс посмотрел на серебряные чешуйки на воротнике Дорна и мгновенно стал вежливее — но не добрее.

— Я не угрожаю жизни, — сказал он. — Я угрожаю кошельку.

— Попробуйте, — тихо сказала Марта, и это прозвучало так, будто она мечтает о драке.

Вера подняла ладонь.

— Марта, — спокойно. — В дом.

— Я никуда не пойду! — вспыхнула та. — Он сейчас начнёт…

— В дом, — повторила Вера, не меняя тона.

Марта замерла, потом резко развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что вздрогнули даже стражники пристава.

Вера посмотрела на Кресса и улыбнулась.

— Видите? — сказала она. — У нас тут дисциплина. Проходите. Но по моим правилам.

— У должника нет правил, — начал Кресс.

— Тогда вы будете оформлять опись снаружи, на холоде, пока дом слушает ваши слова, — спокойно сказала Вера. — Или всё-таки зайдёте и оформите быстро.

Кресс на секунду замялся. Он, конечно, слышал про Чернокамень. Но деньги пахли сильнее страха.

— Хорошо, — сказал он наконец. — В дом.

Вера кивнула.

— Дорн, — коротко. — Вы рядом. Но не вмешивайтесь без необходимости.

Дорн посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно.

— Понял, хозяйка.

Слово “хозяйка” у него получилось почти официально. Но Вера поймала в нём уважение — и забрала себе как ещё один камень в фундамент.

На кухне Кресс оказался особенно неуместным. Слишком гладкий среди муки, трав и грубых столов. Он огляделся с выражением человека, который вошёл в бедность и считает, что бедность должна извиниться.

— Итак, — он вытащил из папки листы. — По постановлению…

— Подождите, — перебила Вера.

Кресс поднял глаза.

— Что?

— Прежде чем вы начнёте читать мне законы, — сказала Вера, — я покажу вам цифры.

Он усмехнулся.

— У вас есть цифры?

— У меня есть учёт, — поправила она. — Саймон!

Саймон появился из коридора как призрак — бледный, но собранный. В руках у него была старая книга, которую Вера заставила вести.

— Вот, — сказала Вера и положила книгу на стол. — День первый: расходы. День второй: расходы. День третий: доход.

Кресс наклонился с ленивым интересом.

— Доход? — переспросил он и вдруг стал внимательнее.

Вера кивнула на Лиса:

— Скажи.

Лис выпрямился.

— В деревне женщина заплатила за настой. Ребёнку стало легче, — выпалил он быстро. — И ещё… винокур согласен менять спирт на хлеб и мазь.

Кресс медленно расправил пальцы, словно это он только что придумал.

— Забавно, — сказал он. — То есть вы решили… торговать?

— Я решила жить, — ответила Вера. — А жизнь требует обмена.

Кресс посмотрел на флаконы на полке. На травы. На хлеб.

— А вы не боитесь, что вас обвинят в колдовстве? — спросил он вдруг, с той самой улыбкой, которая выглядит дружелюбно, а на деле — нож.

Вера не моргнула.

— Бояться обвинений — значит признавать их силу, — сказала она. — У вас есть официальное обвинение?

— Нет, — Кресс