А воеводскому двору урона не будет, не та величина стрелецкий голова, чтоб на бояр замахиваться. К тому же квас на плохой воде — ну что ж, дело житейское.

Друзья, с этого момента переходим в обычный график выкладки - то есть, через день)

Глава 12

Боярышня:

Иоганнес Филипп Фридрих фон Штайнбах, кутаясь в потрепанный плащ из тонкого сукна, с досадой подул на озябшие пальцы. В который раз он вспоминал слова покойной матушки: «Науки до добра не доведут, сынок. Учись жить там, где Господь тебя поместил».

И нечего сетовать, что поместил тебя Господь в крошечное поместье под Нюрнбергом, где надо работать по двадцать часов в сутки, чтобы просто выжить. Да и то впроголодь. А слова о том, что пост благотворно воздействует на душу, ничуть не утешают. И живот от них меньше не бурчит.

Ганс шмыгнул простуженным носом, пряча замерзшие руки под мышки. В его жалкой каморке не было даже дров для печки. Серые стены давили, а через щели в окнах просачивался холодный воздух. Попросить у приказчиков? Так они только ухмыльнутся. Украсть? Нет, на такое он пока не готов. Благородный дворянин не должен опускаться до воровства, даже если от этого зависит его комфорт.

А ведь все начиналось так многообещающе! Три года назад, полный юношеского задора и амбиций, он поспорил с университетскими товарищами, что отправится в дикую Московию, напишет книгу и станет приват-доцентом. Кто бы мог подумать, что эта авантюра затянется так надолго!

Судьба подкинула ему работу при посольстве, потом свела с купцом Земелиным, имевшим дела с кукуйскими немцами. Сначала все шло хорошо: он помогал с переводами, а однажды купец неудачно поскользнулся, и Ганс, благодаря знаниям, полученным в Лейпцигском университете, вправил ему вывихнутую щиколотку. А потом был случай с родственником Земелина — тот мучился от ужасного чирья, ни печеный лук, ни заговоры местной знахарки не помогали. Пришлось вскрывать и чистить нарыв, и — о чудо! — больной поправился!

Ему предложили постоянную службу, а он и обрадовался. Впереди было путешествие, и не куда-нибудь, а в Верхотурье! Ворота Урала! Наивный студиозус не сразу и заметил, что не все так гладко. Местные косились, перешептывались. «Немец, басурман, отравитель!» — слышалось то тут, то там. Особенно когда он возился со своими травами и настойками на зверобое.

Даже те, кому он помогал, после лечения спешили в баню или церковь — «очиститься» от прикосновения иноземца. А он-то думал, что просвещение побеждает предрассудки! Увы, в этих диких краях наука и прогресс отступали перед вековой подозрительностью.

Его ошибка была в том, что он не вписался в местный быт. Вместо того чтобы пить с приказчиками в кабаках, играть в кости до утра и волочиться за девками, как подобает настоящему мужчине, он сидел в своей каморке, чиркал в тетрадке и изучал травы. Еще и картофель привез — вот где поднялся скандал! Местные никак не могли понять, как можно есть эти странные клубни вместо привычной каши. «Чертово яблоко», «диавольское зелье» — как только не обзывали полезный овощ. Дикие люди!

Но последней каплей стало его желание помочь купцу с бухгалтерией. Ну не мог Ганс пройти мимо явного воровства в счетных книгах! Не надо было лезть не в свое дело. Теперь его положение стало почти невыносимым. Приказчики откровенно издевались, ключница плевала в суп, а сам купец все чаще косился с неприязнью. Наслушался наушников, а те и старались: и то немец поганый не так сделал, и тут провинился, и на икону смотрит непочтительно, латинянин поганый!

И вот он здесь — замерзший, больной, никому не нужный. Природа оказалась не самым страшным испытанием — бесконечные леса, где день за днем можно ехать и не встретить ни души, кроме диких зверей; лютые морозы, от которых стынет кровь в жилах; гнус, налетающий тучами и забивающий нос и глаза. Но человеческая злоба… Она пробирала до костей похлеще февральского мороза.

Ганс понимал: еще неделя-другая — и его выставят за ворота. Как переводчик он бесполезен — кроме него, немцев здесь нет. Как лекарь… местную бабку-травницу он уже научил всему, чему мог. А вывихи и нарывы случаются не каждый день.

Что же делать? До Москвы путь неблизкий, а на дворе мерзкая распутица, когда дороги превращаются в сплошное болото. Может, попробовать обратиться к воеводе? Вдруг повезет найти новое место? Хотя бы на обратную дорогу заработать…

Он снова шмыгнул носом и посмотрел в окно. За мутным стеклом серела мартовская слякоть, а небо, казалось, готово было обрушиться на землю вместе с тяжелыми тучами, полными мокрого снега.

И все же, несмотря на страх, на недружелюбное окружение, на тяжести путешествия, Ганс решил, что не жалеет о том, что когда-то пустился в путь. Он столько всего видел! Со столькими людьми успел пообщаться! Так много нового узнал, записал, зарисовал, обдумал! И парадоксальным образом влюбился в эту неприветливую дичь. Решено, даже ждать он не будет, когда его выгонят с подворья купца Земелина. Сам пойдет к воеводе и предложит свои услуги. В конце концов, он не дрянь какая подзаборная, он дворянин. И как дворянина его должны хотя бы выслушать!

— Эй ты, немец! — Хлипкая дверь в каморку содрогнулась от хорошего пинка. — Вылазь, басурман!

Сердце пропустило удар. Ганс замер, прислушиваясь к тяжелым шагам за дверью. «Вот оно, началось», — пронеслось в голове. Но почему-то паника не пришла. Наоборот, внутри разлилось странное предвкушение.

— Иду, иду! — крикнул он, торопливо собирая свои записи и чертежи.

В дверях показались двое стрельцов в потрепанных кафтанах. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось явное любопытство.

— Пошли, — буркнул старший, не глядя на него.

Ганс быстро огляделся. Его каморка казалась теперь такой маленькой и пустой. Приказчики, толпившиеся в коридоре, ухмылялись, перешептываясь. Их шепот он слышал слишком хорошо:

— Вот и досиделся… — Говорил я тебе, басурман, добром это не кончится! — Теперь-то его живо на кол посадят…

Он гордо вскинул голову. Пусть злорадствуют. Пусть считают его побежденным. Он сам пришел к этой точке, сам решил действовать.

Спускаясь по скрипучей лестнице, Ганс заметил, как ключница, стоя у печи, демонстративно отвернулась. Ее губы шевелились — наверное, молилась за спасение своей души от общения с иноземцем.

На улице было промозгло. Весенняя грязь хлюпала под сапогами стрельцов. Ганс шел, стараясь не показывать своего волнения. В