закрыт. Социальные сети, мессенджеры и сервисы электронной почты остались за стеной, прорваться через которую было невозможно.

В центре и на севере Тегерана, где я регулярно бывал, ситуация выглядела спокойной — пожалуй, даже слишком. Люди стремились реже и аккуратнее выходить на улицу. На этом фоне еще больше бросались в глаза толпы полиции в общественных местах и спецтехника для разгона демонстрантов.

В основном люди вокруг меня получали информацию о протестах из вещающих через спутник из-за рубежа телеканалов, вроде персидской службы «Би-би-си» и Iran International. В объективности последнего у меня были большие сомнения, тем более что он, судя по многочисленным утечкам в иностранных СМИ, вещал на деньги Саудовской Аравии — а у этого государства отношения с Ираном, мягко говоря, сложные. Однако в отсутствие внятных альтернатив этот телеканал набирал все большую популярность. Из сводок иностранных голосов складывалось ощущение, что люди повсюду протестуют, поджигают заправки и банки, а в ответ в них стреляют. Впрочем, частично эту информацию подтверждали и власти. Шли заявления, что протестующие жгут частную и государственную собственность, да и вообще мешают людям жить.

Сам я лишь однажды в эти дни видел сожженную заправку — на востоке Тегерана. Впрочем, число погибших, объявленное спустя пару месяцев, прозвучало грозно — даже по официальным данным от 200 до 225 человек, а оппозиционные источники утверждали, что жертвами могли стать до 1500 жителей страны[24]. Очевидно, местами речь шла о настоящих уличных боях. При этом участвовали в них в основном бедняки, в то время как средний класс сидел по домам.

К концу той недели в конце ноября протесты пошли на спад, и появился нормальный интернет. Сперва только на стационарных модемах, с телефона в сеть зайти было нельзя. С возвращением интернета, в сети и на иностранных телеканалах начали появляться видео прошедших протестов, горящих заправок и банков.

В день возвращения связи мы списались с моей знакомой Анахитой и договорились встретиться в кафе. 30-летняя Анахита жила на востоке Тегерана с братом и работала в турбизнесе, то есть входила в ту самую прослойку среднего класса, который сам зарабатывал на жизнь и напрямую от государства не зависел.

— Ну как твои туристы?

— Да как! Из-за этих придурков все туры отменились, три группы отказались приезжать в Иран, — ответила она. Анахита не стеснялась крепко выражаться, поэтому я всегда внимательно ее слушал в надежде выучить пару новых иранских ругательств. — Ты слышал? Несколько сотен людей убили! Какое еще правительство в мире так поступает?!

— А ты слышала, что Рухани сказал…

— Рухани гох хорд![25] — резко оборвала она меня.

— Ты небось сама участвовала в протестах?

— Нет, конечно. Сидела дома всю неделю. И никто из моих знакомых не участвовал. Это был протест бедных, доведенных до отчаянья людей.

— Угнетенных?

— Ага, тех самых.

— А раньше ты в выборах или протестах участвовала?

— Один раз! Голосовала за Мусави, а потом выходила на протесты Зеленого движения. Больше никогда не ходила ни на выборы, ни на демонстрации.

— Я, кстати, слышал, что Хаменеи…

Услышав фамилию высшего руководителя Ирана, Анахита багровеет, прерывает меня резким взмахом руки, и выпаливает сквозь зубы: «коскещ!»[26]. О социальной и любой другой политике властей она явно не лучшего мнения.

Дети хотят большего

Исламская республика Иран — продукт причудливого синтеза прогрессивных и консервативных идей. В самом термине «Исламская революция», ключевого для нынешнего режима, сталкиваются два, казалось бы, несовместимых понятия. «Ислам» апеллирует к ценностям традиционного общества, отправляя алчущих идеальной жизни в глубь веков. «Революция», напротив, направлена в будущее, требует радикальной общественной перестройки и изменений устоявшихся укладов.

Благодаря левым идеям в Иране сформировалось своеобразное welfare state, или государство всеобщего благосостояния, где власти берут на себя обязательство сделать все для защиты и укрепления экономического и социального благополучия граждан. В результате жизненные стандарты заметно выросли. Шахское государство, в котором общество состояло из богатой вестернизированной элиты и консервативных бедняков, начало переплавляться в сложный социальный организм со все более отчетливо нарождавшимся средним классом. Правда, эти успехи привели не совсем к тому, на что рассчитывали создатели исламского проекта. Рост продолжительности жизни, массовое образование и социальная мобильность породили новые ожидания. «Дети революции», рожденные после 1979 года, все больше ставили под сомнение политику властей: как в вопросах экономического развития, так и в сфере политических и личных свобод. Встававший на ноги средний класс все меньше ориентировался на традиционные ценности, а значит, и на исламские нормы.

В итоге создание социального государства породило новые вызовы для властей Ирана. В 2009 году именно молодые люди из среднего класса стали главной социальной базой масштабных протестов после выборов, где Махмуд Ахмадинежад победил Мир-Хосейна Мусави. Вышедшие на улицы люди были убеждены, что победа «нарисована». Символом протеста стали зеленые знамена, а само движение ярко отразило растущий запрос на перемены.

Как вы уже знаете, результат выборов остался неизменным. Демонстрации разогнали, Мусави оказался под домашним арестом. Вместе с концом Зеленого движения Исламская республика лишилась поддержки значительной части того самого среднего класса, который породила — а спустя десять лет на улицы вышли и те самые «угнетенные», которым когда-то так помогла Исламская революция.

15 декабря 2019 года

Молодой водитель белого «Прайда», самой дешевой машины иранского производства, быстро понимает, что я иностранец — у него в заказе отображено мое имя. Завязывается беседа.

— Что тут делаешь?

— Работаю.

— Работаешь? Все едут отсюда, чтобы найти работу в других странах. А ты сюда приехал работать. Ну и чем ты занимаешься?

— Журналист.

— Гостелерадио Ирана?

— Нет, я работаю на российское информационное агентство.

— Раз журналист, значит, ты должен быть в курсе того, что тут происходило недавно. Бензин подорожал, в людей стреляли. У меня на глазах человека застрелили на моем районе! Ты должен об этом рассказать миру!

— Что, сейчас?

— Нет, сейчас понятно, что ты не можешь. Ты же в Иране. Чуть что скажешь, они тебя сразу пришибут. Но как уедешь отсюда, расскажи. Обещай, что расскажешь!

— Хорошо, обещаю.

Зазеркалье

Когда в ноябре 2019 года власти подняли цены на бензин, президент Рухани объяснил причину достаточно откровенно: промышленность страны не справлялась с растущими потребностями населения, поэтому потребление топлива необходимо было снизить. Так происходит далеко не только с бензином — когда необходимый товар предлагается за бесценок, никто его не экономит. Иранские электросети работают на пределе из-за постоянного роста энергопотребления. В домах по всему Ирану стоят старые энергоемкие кондиционеры, которые работают без перерыва. Мечети вообще не платят за электричество. Когда Иран охватила волна майнинга криптовалюты (для которого ничего, кроме электричества, и не нужно),