Не боль. Боль предполагает надежду на исцеление. Не гнев. Гнев предполагает желание что-то изменить. Не слёзы. Слёзы — это просьба о помощи.

В её глазах была мёртвая, ледяная ясность. Как у реставратора, который наконец увидел подлинный слой краски под слоем лака — и понял: картина — подделка. Оригинал утрачен безвозвратно. Реставрация невозможна. Можно только законсервировать разрушение.

Она не убежала. Не закричала. Не бросилась к ним с вопросами, как героиня мелодрамы.

Она медленно, очень медленно развернулась. Сделала шаг. Потом второй. Её движения были плавными, как в лаборатории — никакой спешки, никакой драмы. На углу она подняла руку — остановила такси. Жёлтый огонь мигнул в серости дня. Села на заднее сиденье, не оглянувшись.

— Остоженка, — сказала она водителю. Голос не дрогнул. — Домой.

Максим сделал шаг вперёд — инстинктивно, как хирург, бегущий к пациенту в критическом состоянии. Рефлекс спасателя.

Но Кира держала его за руку. Её пальцы сжали его запястье — не больно, но твёрдо. Ногти цвета крови впились в кожу рукава.

— Она уехала, — сказала Кира тихо. В голосе не было страха. Было ожидание. — Не сейчас. Не здесь. Дай ей остыть.

Он замер. Посмотрел на пустой тротуар, где секунду назад стояла его жена. Там остался только след её обуви на мокром асфальте. Потом — в Кирины глаза.

И сделал выбор.

Кафе «Патрик»

Они сидели за столиком у окна. Максим заказал вино — красное, выдержанное, то, которое любила Анна. Сейчас он пил его с другой женщиной. Вино казалось кислым. Разговор не клеился.

— Ты как? — спросила Кира, касаясь его руки через стол. Её пальцы — с идеальным маникюром, с тем самым гранатом на безымянном — скользнули по его запястью.

— Нормально, — ответил он. То же слово, что Анна говорила ему всю неделю. Он не услышал эха.

Кира смотрела на него внимательно. Она была умна. Она знала, что только что произошло. Но она не собиралась отпускать добычу.

— Она уйдёт, — сказала Кира спокойно. — Или не уйдёт. Это неважно. Важно — что ты выберешь.

Он посмотрел на неё. На её губы, на её глаза, на её руки. Руки, которые не знали скальпеля. Не знали растворителя. Не знали двадцати восьми лет ожидания.

— Я не знаю, — сказал он честно.

— Тогда не решай сейчас. — Кира подняла бокал. — Выпей. Расслабься. Сегодня ты мой.

Они просидели в кафе до девяти вечера. Говорили о выставках, о путешествиях, о будущем — том самом, которое не включало женщину с тихим голосом и руками реставратора. Максим смеялся — реже, чем в начале, натянутее. Но Кира умела отвлекать.

В какой-то момент он достал телефон. Набрал номер Анны.

Гудки. Длинные, тягучие гудки. Потом автоответчик.

«Абонент временно недоступен».

Он убрал телефон в карман. Не оставил сообщения. Не написал.

Она приедет домой, — подумал он, делая глоток вина. — Разозлится. Я объясню. Скажу — это не то, что она думает. Деловая встреча. Консультация. Она поверит. Она всегда верила.

Отель «Националь», 21:45

Кира взяла номер на своё имя. Она делала это не в первый раз. Консьерж знал её в лицо — владелица галереи, постоянная гостья. Никаких вопросов. Никаких лишних взглядов.

Номер был на третьем этаже. Тот самый балкон, с которого Максим разговаривал с Анной по телефону. Тот самый, где она видела его пять дней назад.

Интерьер выдержан в тёплых бежевых тонах. Огромная кровать с белоснежным бельём. Бархатные шторы, плотно задёрнутые. Ни одной личной вещи — только их одежда, небрежно брошенная на кресла: серый пиджак Максима, тот самый, подарок Анны, и рядом — чёрное платье Киры, тонкий шёлк, холодный на ощупь. На столике — бутылка шампанского в ведёрке со льдом.

Максим стоял у окна, глядя на зашторенную ткань. Кира подошла сзади. Обняла его за талию. Прижалась грудью к спине.

— Она не придёт, — прошептала Кира. — Расслабься. Ты здесь. Со мной.

Он закрыл глаза. В темноте век всплыло лицо Анны. Бледное. Спокойное. С глазами, в которых не было ничего.

— Выпей, — Кира сунула ему в руку бокал. Шампанское пузырилось, щекотало нёбо.

Он выпил залпом. Почувствовал, как алкоголь разливается по телу теплом. Кира взяла его за руку. Повела к кровати.

Она двигалась медленно, театрально. Как на сцене. Расстегнула его рубашку — пуговица за пуговицей. Пальцы скользили по коже, оставляя следы. Её дыхание пахло мятой и вином.

Она опустилась на колени. Посмотрела на него снизу вверх — взгляд, который говорил: я знаю, чего ты хочешь. Я дам тебе это.

Максим смотрел на неё и видел… Киру. Не Анну. Не ту, чьи руки пахнут скипидаром и краской. Не ту, чья улыбка появляется только тогда, когда картина оживает под её пальцами. Не ту, чьё молчание тяжелее любого крика.

Кира была другой. Она была лёгкой. Невесомой. Без прошлого. Без трещин.

Она уложила его на кровать. Бельё было прохладным, накрахмаленным. Пахло отелем — стерильно, безлико, чуждо.

Её руки двигались по его телу уверенно. Профессионально почти. Она знала, куда нажать, где задержаться. Она изучала его, как новую картину — оценивая, пробуя, примеряя.

Максим закрыл глаза. Пытался раствориться в ощущениях. В запахе её духов — тяжёлых, сладких, с нотой жасмина. В тепле её кожи. В ритме дыхания.

Но внутри, где-то глубоко, пульсировала мысль: она видела. Она знает. Она не позвонила.

— Не думай о ней, — прошептала Кира, касаясь губами его шеи. — Сейчас ты мой.

Он перевернул её. Взял инициативу. Это было проще — не думать, когда тело занято. Когда есть ритм, движение, цель.

Она выгибалась под ним, царапала спину ногтями цвета крови. Стонала громко, театрально, как актриса в дешёвом фильме.

Но в какой-то момент, на пике, он открыл глаза.

И увидел её лицо.

Не Киры.

Анны.

Бледное, с мокрыми волосами, с глазами, в которых не было ничего. Стоящей у окна в их спальне. Смотрящей на трещины на потолке.

Он зажмурился. Кончил. Рухнул рядом, тяжело дыша.

Кира прильнула к нему, положила голову на грудь. Её рука чертила круги на его животе.

— Хорошо, — выдохнула она.

Максим молчал. Смотрел в потолок. Здесь, в номере отеля, потолок был идеально белым. Без трещин. Без истории.

Он вдруг отчётливо понял: это не его жизнь. Это декорация. Красивая, дорогая, фальшивая.

Но возвращаться было уже некуда.

Глава 13. Латунный замок

Чёрный «Мерседес» остался на стоянке у галереи — одинокий, как обещание, которое больше никто не собирался выполнять. Такси подъехало к подъезду на Остоженке. Максим вышел. Посмотрел