наоборот. Не мы показываем лицо. Люди показывают свое. Они уже показали. На площади. Когда тянулись к моему платью. Когда кричали о слезах. Когда просили чуда, а через миг готовы были рвать. Им хватило слуха о чуде, чтобы забыть про разум.

Снег внизу все еще кружится, стража все еще убирает тела, так как обычно выносят мусор после праздника. Вот оно, истинное лицо. Не клыки и не когти. Руки, которые хлопают в ладони, а через минуту требуют казни.

— Интересно, Элария, — произносит Дариан, не отрывая взгляда от площади, — успеешь ли ты насладиться этим зрелищем вместе со мной, или замерзнешь прежде, чем все начнется, — он поворачивает голову и смотрит прямо на меня, склоняя ее, как если бы задавал простой, дружеский вопрос.

— Я пережила ваш Золотой век, — отвечаю я, чувствуя, как губы едва шевелятся, — переживу и твое представление.

Дариан смотрит на меня пристально. Он услышал именно то, что хотел.

— Посмотрим, Элария Дарр. Посмотрим.

Глава 28. За гранью милости

Я просыпаюсь от рывков. Кто-то нервно и настойчиво трясет меня за плечи. Глаза открываются с трудом, веки тяжелые, зрение плывет, камень подо мной холодный и жесткий. Пытаюсь вдохнуть глубже, но грудь сжата, тело не слушается, словно я слишком долго лежала без движения.

— Элария, — звучит рядом глухой, сдавленный голос. — Элария, ты меня слышишь?

Я узнаю Эзара не сразу, только по рукам, которые держат меня. Он пытается растереть плечи, спину, но от этого становится только хуже. Каждое движение отзывается болью, будто кожу царапают изнутри. Я дергаюсь, пытаясь отстраниться.

— Не так, — выдыхаю я слабым и хриплым голосом. — Больно.

Эзар наконец останавливается, и в этот момент в его взгляде я замечаю редкое для него чувство тревоги. Я опускаю взгляд, только сейчас начиная понимать, что происходит. Мои руки лежат на коленях. Кожа на них покрылась тонким слоем инея, он тянется от кончиков пальцев вверх по ладоням, по запястьям и дальше к локтям. Я осторожно пытаюсь пошевелить пальцами, но они едва двигаются.

— Элария… — Эзар произносит мое имя шепотом, и я понимаю, что он тоже это видит.

Я снова смотрю на свои пальцы, внутри становится пусто и неожиданно спокойно. Значит, все правда. Это не страшилка и не выдумка для детей. Холод действительно приходит изнутри, и теперь его уже видно.

— Так холодно… — вырывается у меня. — Эзар, я… я умираю? Скажи честно.

— Не говори так, — резко отвечает он, отпуская меня и поднимаясь с колен. — Слышишь, не смей так говорить, ты не умираешь. Я что-нибудь придумаю, мы что-нибудь сделаем, я не позволю тебе вот так здесь замерзнуть.

Эзар подходит к решетке, хватается за прутья, трясет их так, что металл глухо гремит по всей темнице.

— Эй! — кричит он в коридор, и я вижу, как в нем появляется привычная для него властность. — Стража! Подойди сюда. Она замерзает, ты видишь? Дай ей хоть немного имфириона, иначе она умрет прямо здесь. Тебе это надо? На твоей совести будет еще одна смерть.

Из полумрака появляется стражник, тот самый, с каменным лицом и насмешливым взглядом. Он останавливается в нескольких шагах, смотрит сначала на Эзара, потом на меня, и губы его медленно растягиваются в кривой улыбке.

— Имфирион? — переспрашивает он с презрением. — Для эриды? Ты в своем уме, Дарр? Наш король ясно сказал, что теперь вы сами по себе.

Он коротко смеется, и мне от этого смеха становится еще холоднее.

— Она не протянет долго, — Эзар почти рычит, снова хватаясь за решетку. — Ты же видишь, что с ней происходит. Дай ей шанс, ты человек или кто? — Он наклоняется ближе, словно хочет вцепиться в него через прутья.

— Именно потому что я человек, — спокойно отвечает стражник, пожимая плечами. — А она — нет. Привыкай, эрид. Теперь это не моя проблема.

Он разворачивается и уходит, смеясь вполголоса.

Эзар какое-то время стоит у решетки, потом медленно возвращается ко мне, садится рядом и тянется руками, обхватывая ладонями мое лицо. И я сразу понимаю, что он собирается сделать.

— Нет, Эзар, — выдыхаю я, собирая остатки сил, и упираюсь ладонями ему в грудь.

— Я передам тебе немного, Элария. Это не спасет, но должно согреть.

— Если ты поделишься, у тебя ничего не останется. Ты тоже начнешь мерзнуть, быстрее меня.

— Мне все равно, — резко отвечает он. — Я не собираюсь сидеть и смотреть, как ты умираешь. Если есть хоть какой-то шанс…

— Есть разница, — перебиваю я, качая головой. — Если ты отдашь мне имфирион, нас станет двое умирающих, а не одна. Тогда уже некому будет звать на помощь, некому будет бороться.

Я сглатываю, потому что горло сжимается от холода и от этого понимания.

— Ты нужен живым, Эзар. Хоть кому-то из нас нужно остаться.

Он смотрит на меня так, словно хочет, что-то сказать, но не может подобрать слов. Его лоб едва касается моего, пальцы на щеке едва заметно дрожат.

— Ты всегда умела говорить так, что невозможно спорить, — выдыхает он с усмешкой, но в этом звуке нет ни легкости, ни иронии. — Но ты забываешь одну вещь, Элария. Ты должна слушаться старших. И сейчас ты не будешь перечить. Я все равно это сделаю.

Он не дает мне времени ответить. Его ладонь резко скользит с щеки к затылку. Я пытаюсь отстраниться, но тело слишком слабое, холод сковал движения, и я не успеваю. Он резко прижимается губами к моим, выдыхая в меня часть своего имфириона.

Это происходит быстро и грубо. В грудь врывается горячий воздух, жжет изнутри, и на мгновение становится немного легче. Но почти сразу я чувствую, как его собственное тело напрягается, как он вздрагивает, как холод мгновенно цепляется теперь и за него.

Я дергаюсь из последних сил, отталкиваю его ладонью.

— Ты с ума сошел, — выдыхаю я хрипло. — Если ты из-за этого умрешь раньше меня, я… я не прощу тебе этого. Никогда не прощу.

Он отстраняется, тяжело дыша.

— Значит, — говорит он глухо, — ты будешь жить и злиться. Это лучше, чем если бы ты просто исчезла у меня на глазах, сестра.

Он отворачивается на секунду, не желая, чтобы я видела, как его трясет от