в зал. Толпа расступается, шепот ползет по воздуху, и внутри все рвется от ярости, которая жжет сильнее боли. Меня сломали, заставили сказать эти слова, а теперь тащат на постамент, чтобы закончить начатое.

Дояна толкает меня вверх по ступеням на возвышение, где свечи все еще горят, и лепестки ириса разбросаны по полу. Все смотрят на меня, другие хладницы, люди при дворе, слуги, те, кто, возможно, уже понимает, что здесь происходит, и те, кто просто ожидает увидеть красивый ритуал. Я понимаю, что они станут свидетелями этого тайного обряда, и что именно меня ставят в его центр.

Ищу взглядом Эзара, цепляюсь за лица в зале, за знакомые силуэты, но его нет. В голове мелькает мысль, что его план мог сорваться, что он мог передумать в последний момент или что случилось что-то куда страшнее, и его уже схватили. И тогда я вижу отца. Он стоит в конце зала, в тени, и смотрит прямо на меня своим холодным взглядом, в котором нет удивления. По его лицу ясно, что он знал обо всем с самого начала и даже не пытается остановить происходящее.

Дариан уже стоит и ждет меня, и в этой его нерешительности есть что-то, что злит сильнее, чем страх и боль, потому что он позволяет этому происходить. Дояна подводит меня к нему, затем отходит в сторону, выбирая место так, чтобы я все время была у нее на виду, чтобы даже мысль о том, чтобы рвануть к выходу, сразу стала заметной и бесполезной. У меня нет власти остановить это, нет слов, которые что-то изменят, и в этот момент остается только одна цель. Все, что я делаю сейчас, не из страха за себя, не из желания выжить любой ценой, а только ради Адариса, ради того, чтобы он остался жив.

Из-за ширмы выходит жрец. Он пожилой, с длинной седой бородой и тусклыми, выцветшими глазами. На нем странное одеяние, правая половина которого темная с золотой вышивкой, а левая светлая с серебряными узорами. Это символ слияния человека и эриды, аккуратно разложенный по ткани. От этого внутри поднимается отвращение, потому что весь этот символизм, в который люди вкладывают столько почтения и веры, кажется прикрытием для насилия, которое сейчас происходит на глазах у всех.

Жрец останавливается между мной и Дарианом, медленно осматривает зал, проверяя, все ли на местах.

— Собравшиеся, — глухо разносится его голос по залу, — сегодня по воле династии и для сохранения порядка вершится обряд слияния. Новая хладница династии примет свою судьбу. Наследник готов к коронации. Связь будет установлена, мир и порядок сохранены.

Жрец разворачивается к нам и жестом указывает мне опуститься на колени.

— Элария Дарр, — произносит он, глядя сверху вниз, — ты избрана для служения династии. Признаешь ли ты волю престола и готова ли к слиянию с наследником по древнему обряду?

— Готова, — выдавливаю я, и это слово словно отгрызает от меня кусок.

Жрец кивает, дает знак подняться и, не задерживаясь ни на мгновение, подзывает Дариана. Принц подходит медленно, словно бледная тень. Жрец берет наши руки и складывает их вместе, ладонь к ладони. Кожа у Дариана холодная, пальцы дрожат. Серебряная нить обвивает наши запястья и туго стягивается.

— По закону крови и долга ты соединяешь судьбу с наследником династии и клянешься хранить его и служить престолу, отдаешь ему свою силу, свою жизнь и свое имя, и подтверждаешь это словом. Повтори.

Я повторяю за ним, не слыша себя. Слова о верности, о том, что я должна забыть себя ради престола и нести покой. Жрец берет острое лезвие и делает неглубокий надрез на моем запястье, затем на запястье Дариана. Он соединяет наши руки и прижимает их крепче. Кровь тут же капает на белый мрамор, оставляя алые пятна.

Внутри снова поднимается злость. Дариан мог бы пойти против них, но он стоит здесь и подчиняется, и от этого мое отчаяние только усиливается.

Жрец отпускает наши руки, отступает на шаг и уверенно поднимает посох.

— Первый этап завершен, — объявляет он, глядя прямо в зал, чтобы все слышали. — Слияние крови соединяет тела. Отныне их жизни связаны, и разрыв этой связи невозможен без последствий. Теперь воля обряда ведет нас к следующему шагу. Слияние душ. Хладница принимает часть имфириона господина, поглощает его суть, его слабость и его волю, а затем возвращает очищенное, чтобы душа отныне знала только покой.

Он подает знак, и я понимаю, что должна делать.

Дариан делает шаг ко мне, опуская взгляд, словно ждет приговора. Вот он, будущий король Веларрона, стоит передо мной с опущенным взглядом и с этой своей совестью, которая сейчас выворачивается наружу так явно, что ему самому противно от себя. Во мне на мгновение шевелится жалость к этой мягкости, к этой усталой попытке быть правильным в мире, где правильность никого не спасает. Он позволяет манипулировать собой, позволяет распоряжаться моей жизнью и жизнью родного брата, которому совсем недавно говорил о союзе и общих шагах. И теперь я должна принять его имфирион, очистить его внутри себя и выдохнуть обратно. Я делаю это, хотя тело сопротивляется. Его имфирион тянется ко мне тяжело и медленно, словно не хочет отделяться от него, словно цепляется за него до последнего. Я впервые чувствую такое, потому что раньше поток всегда был ровным и послушным. На миг возникает мысль, что он удерживает свои эмоции, или это я слишком взвинчена и потому ощущаю все острее, чем обычно. Все же мне удается вдохнуть крошечный поток и в тот же миг чувствую, как внутри меня что-то ломается, словно именно сейчас я по-настоящему предаю Адариса. Дариан вздрагивает, когда я выдыхаю и прохладный поток касается его губ, проникает внутрь и скользит по горлу, оставляя после себя короткую, резкую реакцию, которую он не успевает скрыть.

Жрец, этот старик, удовлетворенно кивает, и по его лицу видно, что для него все прошло как должно. Он явно не осознает, в каком именно действе только что принял участие и чему дал ход своим жестом.

— Души соединены, — произносит жрец глухо и торжественно, опуская посох между нами и делая шаг ближе. — Поток принят и возвращен, равновесие установлено, связь закреплена по древнему порядку. Отныне вы связаны не кровью одной, но и дыханием, и памятью. Пусть эта связь хранит династию и удержит мир от распада, — его ладонь на миг замирает в воздухе, затем он медленно