Вижу в памяти, как Марек смотрит на меня с теплой, усталой улыбкой поверх очков.

— Он поднял виель, сел рядом и сказал: «Ты, Элария, как котенок с клубком — все путаешь, но мило».

Я опускаю голову, поправляяя складку на одеяле и тихо улыбаюсь.

Адарис молчит, но я чувствую, как его ладонь осторожно ложится поверх моей руки. Мне хочется инстинктивно отодвинуться, спрятать руку под одеяло, но я вдруг замираю и позволяю себе немного остаться в этом касании.

— А Сарен, он… близок для тебя? — спрашивает он уже тише, не отпуская моей руки. Его пальцы остаются на моей коже, и в этом прикосновении чувствуется, что он ждет ответа не только словами, но и тем, как я дышу, как замираю или напрягаюсь в эту секунду.

В груди становится тесно, потому что имя Сарена в этой комнате, в этой постели, рядом с Адарисом, звучит как предательство. Я смотрю на его руку, чувствую каждый его палец на своей коже, и не могу нормально вдохнуть. Сарен — это другая часть моей жизни, почти забытая, но когда Адарис спрашивает о нем, слова не складываются в привычную холодную фразу. Я вспоминаю, как Сарен вытягивал меня за рукав, когда я задерживалась в зале после уроков, как однажды закрыл за мной дверь, чтобы никто не заметил, что я осталась в библиотеке дольше положенного, как он улыбался даже в тот день, зная, что его отправляют в опасное место.

— Он был рядом, когда мне это было нужно, — говорю я после паузы. — Не было никого, кто знал бы меня лучше в тот момент. Мы… дружили. Тайком, конечно — хладницам нельзя быть близко с усмирителями, но он находил способы. Приносил мне цветы из сада, рассказывал о мире за стенами, о море, которое видел часто в разъездах. Обещал, что однажды покажет мне его. Он добрый.

Рука Адариса на моей ладони сжимается сильнее. Его имфирион вспыхивает ревностью.

— Добрый, — повторяет он с горькой усмешкой в голосе. — Обещал море. А я могу дать только опасности, тревоги, вечные стены, прислугу и стражу за дверями. Звучит заманчиво, да?

Я тихо хмыкаю, не могу удержаться — эта его ревность, скрытая под самоиронией, такая очевидная, что хочется поддеть.

— Ой, ну перестань ныть, принц Тьмы, — шепчу я, толкая его локтем в бок. — Тьма… ну, в темноте хотя бы не видно, сколько у меня синяков. А море — это, конечно, романтично, но там же волны, соль в глаза, и рыбой везде пахнет. Твои стены хотя бы предсказуемые — знаю, где дверь, где окно, и никто не укусит за ногу, как краб.

Адарис замирает на миг, потом его грудь вздымается от тихого смеха, который я чувствую ладонью на его руке.

— Краб укусит? — переспрашивает он с хрипотцой, полной усмешки. — Ты меня с крабом сравниваешь? Я думал, хуже — с медузой или акулой.

Я хмыкаю снова, прижимаясь ближе.

— Акула — это слишком лестно. Акулы хотя бы плавают свободно. А ты… ты как тот краб, который сидит в норе и щиплет всех, кто подойдет слишком близко.

— Щиплю? Только тех, кто заслуживает. А тебя… тебя я скорее держу, чтобы не уплыла к этим своим крабам и медузам.

Я улыбаюсь, чувствуя, как ревность его уходит, сменяясь этой теплой игрой.

— Держишь, чтобы не уплыла? Звучит мило, принц Тьмы. Но теперь моя очередь спрашивать. Расскажи о себе. О настоящем себе. Не о принце, не о тени. Все плохое и печальное я уже знаю о тебе — про отвержение, про отца, про то, как тебя сделали оружием. Но ведь было же тоже что-то смешное? Что-то, от чего ты сам смеялся до слез, как мальчишка?

— Смешное? Ты хочешь услышать, как второй принц Веларрона однажды утонул в пруду, пытаясь поймать золотую рыбку для матери, которая даже не посмотрела на подарок?

Я киваю, не сразу замечая, как уже кладу руку ему на грудь.

— Расскажи. Звучит забавно.

Он усмехается в темноте, но я чувствую, как под этой усмешкой прячется что-то другое. Матрас едва заметно прогибается, когда он поворачивается ко мне. Его грудь под моей ладонью поднимается медленнее, и я понимаю, что он решает, сколько готов мне открыть.

— Мне было десять, — начинает он, глядя куда-то в потолок. — Дариан уже учился этикету, а меня отец отправил тренироваться с Кираном фехтованием. Но я увидел в саду пруд с золотыми рыбками и подумал, что будет здорово, если я поймаю одну и подарю матери. Снял башмаки, полез в воду — пруд был мелкий, но илистый и скользкий. Я схватил рыбку руками, она выскользнула, я поскользнулся, упал лицом в ил, наглотался воды и начал тонуть в луже по колено. Киран вытащил меня за шиворот, как котенка, а я стоял весь в тине, с рыбкой в кулаке — она уже сдохла от моих «нежных» рук. Мать даже не вышла посмотреть. А Киран смеялся до слез и сказал: «Ваше Высочество, в следующий раз ловите рыбу сетью, а не лицом».

Я улыбаюсь, представляя маленького Адариса, перепачканного илом, с зажатой в руке мертвой рыбкой, и этот образ так не вяжется с принцем Тьмы, что внутри становится теплее.

— Бедная рыбка и бедный ты. Но Киран прав — лицо не лучший инструмент для рыбалки.

Чувствую, как его рука скользит по моей, рисуя пальцами круги на коже.

— А еще? — спрашиваю я, голос уже сонный, но любопытство не уходит. — Было же что-то еще смешное?

Он задумывается, перебирая в памяти что-то давно забытое.

— Однажды я украл у Дариана его любимого деревянного коня, которого отец подарил ему на день рождения. Спрятал в своей комнате, чтобы он поревел. Но забыл, где спрятал. Искал неделю, перевернул все вверх дном, а конь нашелся под кроватью у Кирана, хотя я был уверен, что спрятал его у себя в сундуке. Дариан каждый день устраивал допрос, ходил по всему крылу, спрашивал у слуг, злился на весь двор, а я только поддакивал и делал вид, что тоже ищу этого несчастного коня.

Его рука легко ложится мне на плечи, и тело само поддается, когда он тянет меня ближе.

— Ты был ужасным ребенком, — шепчу я, голос уже засыпает.

— Был, — соглашается он. —