Н. Муравьев) ратовали за физическое уничтожение царской семьи, включая женщин и детей, и жаждали получить неограниченную власть над обществом. К. Рылееву хватило одной беседы с П. Пестелем, чтобы заключить, что тот — «человек опасный для России и для видов общества», поскольку, как считал несостоявшийся диктатор С. Трубецкой, главное, к чему он стремится — установить личную диктатуру. «Какова его цель? Сколько я могу судить, личная, своекорыстная. Он хотел произвесть суматоху и, пользуясь ею, завладеть верховною властью в замышляемой сумасбродами республике... Достигнув верховной власти, Пестель... сделался бы жесточайшим деспотом», — напишет о Пестеле Н. И. Греч. Впрочем, прибрать к рукам неограниченную власть, судя по его собственным откровениям, не прочь был и другой декабрист — А. Бестужев. Естественно, каждый из потенциальных узурпаторов хотел приобрести в личную собственность всю полноту власти только с самыми благими намерениями — дабы ввергнуть (пусть даже насильно) несознательное общество в состояние всеобщего благоденствия. Но мы-то знаем, чем заканчиваются такие эксперименты...

Дело, повторю еще раэ, не в «неточностях» в оценках тех или иных личностей или периодов. В основе их, кстати, все те же «историографические Стереотипы» советских времен, с которыми борется сам А. Янов — и на которые он волей-неволей опирается в своих рассуждениях (что делать: каждый из нас — дитя своего времени). Суть трилогии — гораздо глубже.

Не сводится она и к ряду аналогий, которые предлагает А. Янов. Тем более что некоторые из них весьма сомнительны. Так, Реформация не представляла собой движение, связанное лишь с секуляризацией церковных земель, а потому аналогия с ней ситуации в Московском княжестве второй половины XV в. выглядит натянутой. Иван III напоминает, скорее, не европейских монархов конца XV — начала XVI в., а византийского императора Михаила II (820-829), который пытался урезать права и собственность монастырей в пользу императорской власти и поддержал иконоборчество — учение, которое, с ортодоксально-христианских позиций, отрицало культ икон как «идолопоклонство». Число не вполне удачных, с точки зрения «узкого» специалиста-историка, сопоставлений легко может быть продолжено.

Впрочем, давно и хорошо известно: в науке нет и не может быть одной, единственно правильной точки зрения, с которой видно все — да к тому же и «объективно». Таковая может декларироваться (но не существовать реально) лишь в том случае, если мы — приверженцы «единственно верного, а потому истинного учения». Но тогда речь идет не о науке, а об исповедании некоей религии (или, с точки зрения сторонников другой веры, ереси).

Залогом объективности в гуманитарных науках стало осознание того, что всякий общественный процесс может — и должен — быть рассмотрен с разных сторон. В каждом из подходов есть нечто, позволяющее увидеть в этом процессе то, что принципиально незаметно с других позиций. Именно это позволило в свое время сформулировать П. Фейерабенду его теорию эпистемологического анархизма, включающую принципы пролиферации (необходимости создания и разработки самых разнообразных теорий, в том числе, несовместимых с общепринятыми точками зрения) и контриндукции (предполагающему возможность выдвигать и разрабатывать любые гипотезы, даже несовместимые с хорошо известными фактами и общепризнанными теориями). Беда, правда, в том, что отказ в нашей стране от марксизма как «единственно правильного учения» привел к некоему теоретическому вакууму. За исключением весьма своеобразно понимаемых (причем, каждым по-своему) цивилизационного подхода А. Д. Тойнби и пассионарной концепции Л. Н. Гумилева, сформулированной еще в советские времена, последние десятилетия не дали, пожалуй, ни одной сколь-нибудь серьезной попытки теоретического обобщения исторического процесса. И в этом плане представленная на суд читателей трилогия — вполне ощутимый шаг вперед. Пусть не вполне обоснованный, пусть не до конца убедительный — он будит мысль и направляет ее на новые обобщения, открывая новые, прежде незаметные стороны нашей жизни — как в прошлом, так и в будущем.

Именно этим, по-моему, и определяются смысл труда А. Янова и его роль в становлении общественного сознания современной России.

И. Данилевский

Письмо И. Н. Данилевскому

Дорогой Игорь Николаевич, спасибо за послесловие. Поскольку публикация третьей книги трилогии только из-за него и топталась на месте, времени исправлять в нём что-либо нет: как оно написано, так и пойдет в печать. Но поскольку я с ним принципиально не согласен, и читатель должен об этом знать, приходится прибегнуть к столь экстраординарному выходу из положения: ответить Вам непосредственно в тексте последней книги трилогии. В двух словах ответ прост: я очень разочарован. Но объяснение, почему разочарован, требует подробностей.

* * *

Недоумение началось у меня с первой же страницы. В самом деле, если единомышленники и без этой трилогии согласны, как Вы пишете, с моим «базовым тезисом» (что единственно разумный путь России — в Европу), а противников «не убедят и десятки томов», то зачем трилогия? Гигантский труд, в который вложена целая жизнь, выглядит, если верить Вашему аргументу, вполне бессмысленным.

Проблем с этим аргументом две. Во-первых, кроме единомышленников и противников, есть еще и «неопределившиеся», если можно так выразиться. И их преобладающее большинство. В первую очередь молодежь, не готовая пока стать ни на одну, ни на другую сторону. Будущее страны между тем определит именно оно, это большинство. За его умы и сердца и идет сегодня идейное «сражение», заставившее Вас взяться за перо.

Во-вторых, и с единомышленниками не всё обстоит так благополучно, как Вы пишете. Многие из них «грядочники», как характеризуете Вы себя и коллег-историков. А это означает, что едва выходят они за пределы своей «грядки», в головах у них образуется устрашающая путаница.

Замечательный образец такой путаницы, как мог убедиться читатель, демонстрирует нам директор Института российской истории А. Н. Сахаров, с которым Вы к великому моему удивлению во многом согласны — несмотря даже на его «евразийство». И путаница эта вовсе не безобидна. Она напрочь лишает Россию европейской исторической традиции, на которой, собственно, и основан мой «базовый тезис». Просто потому, что не растет дерево без корней.

Так недолго договориться и до тезиса Изабел де Мадариаги, что политическая борьба в России XVI века попросту выдумана русскими историками — по причине извечного их комплекса неполноценности.

И это не всё. Многие единомышленники, главным образом культурологи, исходят из т.н. «ордынской» теории происхождения русской государственности (я подробно писал о них в трилогии, поэтому не буду повторяться, скажу лишь, перефразируя Ключевского, что история России и после свержения ига предстаёт в их писаниях так: всё Орда и Орда и ничего больше, кроме Орды). Другие, у кого «грядка» иная, уверены, как Вы, что «корни этого [деспотического] монстра — в домонгольской Северо-Восточной Руси» с её «татарской государственностью». А третьи, главным