им бояре московские принесут ключи от столицы да посадят на престол их королевича Карла. А стоять всей землёй за землю русскую, чтоб после на Соборе определить кто будет на Святой Руси царствовать и всем владети.

— А коли приговорит земля того же Карла, — привёл знакомый уже аргумент Репнин, — или Ивашку-ворёнка?

— То горе земле русской, — ответил ему Мосальский, — знать Господь не тяжкую годину испытаний посылает ей, но покарать решил дланью своей тяжкой, лишив разума.

Наверное, в Польше или Литве магнат в этом случае выразился бы по-латыни, несмотря на то, что там цитировать классиков и расхожие выражения было дурным тоном. И сейчас, привыкший к такому за время, проведённое на литовской земле, я едва не удивился, услышав русскую, а не латинскую речь.

Возразить на эти слова Репнину было нечего.

— Выходит, в мошну земли русской пришли вы за деньгой, — усмехнулся он. — Казна меховая не скоро ещё прибудет. Соболя только бьют сейчас за Каменным поясом. Значит, не за ней едете, но чтобы потрясти купчин нижегородских, вытрясти из них деньгу на войну со свеями.

— Негде более денег взять, — кивнул ему Мосальский.

— И многие за вами пойдут? — спросил тот.

— Смоленск пойдёт за Шеиным, — начал привычно перечислять я, — а Михаил Борисыч пойдёт за мной, то сам он мне говорил. Владимирский воевода пойдёт со всем городом, и муромский обещал по первому кличу людей поднять. Касимов не отвертится, ежели его с двух сторон зажать, там ласку шереметьевскую хорошо помнят.

— Маловато для всей земли, — покачал головой Репнин, — даже если нижегородские дворяне да дети боярские в сами будут.

— Если начнём скликать не отдельно города, — перегнувшись через стол высказал я ему прямо в лицо, — но собирать будем земское ополчение, вот тогда и будет с нами вся земля.

Конечно, так хорошо как Мосальский я высказываться не умел, однако проникновенный тон мой сделал больше чем слова. Репнин понял меня правильно.

— Значит, с Нижнего Новгорода пойдёт конец всей смуте, — как будто самому себе произнёс Ренин. — Не со Пскова.

— А Псков при чём тут? — удивился я.

Для чего приплетать этот город, ещё недавно осаждённый Горном, я решительно не представлял.

— Там ещё один царь Дмитрий вылупился, — почти весело заявил Репнин, — доносят то какой-то монах-расстрига, вроде именем Исидор, а может и Матвей, говорит, что спасся чудом снова, Господь наш Исус Христос его полою одежд своих прикрыл от ляшских сабель. За ним казаки стоят крепко и он даже отправил-де в Коломну к жене и сыну своих людей с наказом ехать к нему во Псков, дабы семейству царскому не в разладе да разделе, но заедино быть.

А ведь Заруцкий с Трубецким вполне могут использовать этого самозванца, в которого уже точно никто не поверит. Однако как знамя вполне сгодится и рваная тряпка вместо хоругви, коли хоругви нет.

— Он и к свейскому королю, говорят, слал послов, — добавил Репнин, — да только тот осерчал на него за такую наглость, послов со всей свитой велел перевешать, а сам теперь войско собирает и к Пскову его сам поведёт.

Похоже, Густав Адольф умел учиться на чужом примере и воспринял опыт своего не столь уж дальнего родственника Сигизмунда Польского. Тот схожим образом объявил нам войну после заключения союза с тем же шведами, с которыми Сигизмунд к тому времени сам воевал. Как говорится, союзник моего врага — моя законная добыча.

— Горн взять Пскова не сумел, — заметил я. — Однако у него и сил поменьше было, нежели может король свейский собрать.

— Вот и выходит, — кивнул князь Мосальский, — что он одной рукой посадить на русский престол своего брата хочет, а другой же оторвать от нашей земли себе ещё кусок пожирнее желает. Вот потому противу свеев и надобно ополчаться да бить их, гнать из Твери поскорее, покуда они в Москву не залезли.

— Как возьмёт свейский король Псков, — посулил я, — тогда и Делагарди в Москву войдёт. Не допрежь того, потому как верно князь Михаил говорит, свейскому королю надобно побольше земли себе оторвать, прежде чем брата своего на престоле утверждать.

— Так вроде и нет войны, — покачал головой Репнин, — чтобы ополчение собирать.

— Смута великая на Руси Святой, — ответил ему я, — и покончить с ней лишь Земский собор может. Без него даже бояре московские, что нынче думают, будто всей землёй правят, не сумеют протащить на престол ни свейского королевича ни кого иного. Ну а нам же надобно лишь прийти к Москве.

— С войском, — напомнил мне Репнин.

— С земскими отрядами, — ответил я, — чтобы высказать своё слово на Земском соборе.

— Ловко придумано, — прищёлкнул пальцами воевода. — Надобно поднимать города, кои верны тебе, княже, — кивнул он мне, — а за ними и остальные потянутся.

— Без денег нижегородских не потянутся, — покачал головой я, — да и не все поднимутся. Дворяне да дети боярские разорены смутой, что в Русском царстве творится уже который год. Не получили прибытка даже те, кто со мной под Смоленск ходил да после бил Жигимонта при Коломенском. Нет у них земли, а та что есть пуста да заброшена у многих, не с чего им брать ни коня ни справу ни оружье. Вот зачем нужна деньга нижегородская да брони да оружье да кони добрые. Всё это здесь есть, а ежели нет, так добыть можно.

И вот тут-то воевода Репнин замолчал надолго. Он сперва взялся за пирог с требухой, после потребовал горячего сбитня. Тянул время, прикидывая, как ему быть. Он-то с местными купчинами дело имел каждый день и о жадности их знал уж куда получше моего. Потому и не спешил ничего говорить, решая, возможно, ещё и какую позицию занимать. Прежде-то он был сторонником моего лишившегося царского венца дядюшки Василия, однако теперь, когда тот пострижен в монахи, пока ещё не знал, за кого ему стоять. Я же свои притязания на московский престол не озвучил, и тем самым, как мне показалось, заставил Репнина задуматься, а стоит ли вообще меня поддерживать.

— Купцы у нас тороватые да прижимистые, — начал он наконец сильно издалека, — с деньгой за просто так расставаться не станут. Однако ежели общество их