Ехали довольно долго, как мне кажется, потому что сани князя Мосальского не по всем улицам проехать могли. Дворянам теперь не было нужды браться за плети, тех немногих зевак, что попадались нам на пути, отгонял самый вид шагающих по улицам стрельцов. Стрельцы были злы, потому что явно хотели уже разойтись по домам, к натопленной печке да горячему ужину, а вовсе не топать по тёмным улицам в фонарями в руках и пищалями на плечах.

Ворота усадьбы были заперты, но внутри, наверное, уже знали, что к воеводе гости пожаловали, и даже знали, скорее всего, кто эти гости. Уверен, стрелецкий голова исхитрился отправить к Ляпунову лёгкого на ногу человека так, что мы и не заметили, и теперь воевода был готов к нашему визиту.

Так оно и оказалось. Стоило только нашего довольно большому отряду подъехать к усадьбе, как ворота её отворились, и сам Прокопий Ляпунов встречал нас едва ли не прямо в них. Его многочисленная челядь словно волки набросилась на дворян, помогая им выбраться из сёдел, тут же предлагали горячий взвар, сбитень и гретое пиво со сметаной. Стрельцов тоже вниманием не обошли, правда, пива не наливали, а как только они выпили по чарке, их тут же спровадили со двора. Да они и сами были рады поскорее вернуться в слободу. Нам же с князем Мосальским был особый почёт, хотя сперва вышел забавный казус. Князь Мосальский выбрался из саней и к нему подошёл сам воевода с распростёртыми объятьями, приветствовал ласково и уважительно. Ко мне же подошёл слуга, придержал стремя, пока я слезал с коня. Другой поднёс гретого пива как простому дворянину — в темноте при свете фонарей во мне князя не признали. Никто и не подумал, что князь может верхом ехать, а не в санях.

— Мне говорили, ты, князь Василий, с молодым Скопиным-Шуйским пожаловал, — удивился Ляпунов, — врали, выходит?

— Да нет, Прокопий, — ответил князь Мосальский. — Со мной молодой князь Скопин.

Я отдал опустевшую кружку гретого пива со сметаной слуге, привычным уже по литовским приключениям движением отёр верхнюю губу, хотя никаких усов у меня не было в помине — ещё во Владимире цирюльник побрил меня, и подошёл ближе к Ляпунову с Мосальским.

— Здесь я, воевода, — усмехнулся я, — пивом твоим со сметаной угощаюсь. Хорошее пиво.

Слуга, спутавший меня с простым дворянином, поспешил скрыться с глаз, но никто на него внимания не обращал. Казалось, все взгляды были прикованы ко мне.

— Рад видеть тебя, княже, — обратился ко мне Ляпунов. — Уж и не чаял, что свидимся после того как царь тебя в литовскую землю отправил.

— И я рад видеть тебя, воевода, — ответил я. — Дашь ты ли приют нам у себя в усадьбе? Не прогонишь лишь прочь в холод да мрак ночной?

— С чего решил ты, княже, что прогнать тебя могу? — удивился Ляпунов. — Ведь не ворог ты мне.

— Коли не ворог, — кивнул я, — так давай повечеряем, а утром поговорим обо всём.

Удивлённый Ляпунов пригласил нас к себе, и мы сели за накрытый стол. И это снова подтвердило мои подозрения о том, что воевода был готов к нашему визиту. Быть может, стрелецкий голова намеренно водил нас по городу, чтобы дать дворне Ляпунова как следует подготовиться.

Отужинали скромно, всем больше хотелось спать. В тепле разморило и на разговоры не тянуло вовсе. Видя это, Ляпунов и не пытался разговорить ни меня ни князя Мосальского, то и дело зевал вместе с нами, крестя рот. Напоследок выпили по чарке горячего мёду на сон грядущий, чтоб спалось крепче. В этом не было нужды, лично я спал как убитый, провалившись в сон, едва донеся голову до подушки.

Утром же Ляпунов сразу пригласил на завтрак, однако я принялся тянуть время. Разговор с ним обдумывал всю дорогу от Владимира до Рязани, однако и сейчас не решил окончательно что же говорить и как реагировать, если воевода снова предложит мне стать царём. Поступить как в прошлый раз я уже не могу — нет надо мной царя, даже такого, каким был дядюшка, хранить верность ему, постриженному, пускай и против воли, в монахи уже попросту глупо, а с глупцом никто дел иметь не станет. Но и сразу соглашаться нельзя, а потому вроде бы лучшая тактика — продолжать тянуть время и кивать на Земский собор, потому что теперь царя выбрать сама земля должна. Вот только как на это Ляпунов отреагирует, непонятно. Не уверен, что такая позиция может его понравиться. Он готов пойти за лидером, а я уже однажды оттолкнул его. К тому же, как ни крути, а рязанский воевода приложил руку к свержению моего дядюшки, пускай на Москве той самой рукой стал младший брат Захарий. Ляпуновы может захотят каких-то гарантий для себя, потому как слишком уж крепко повязаны сейчас с боярами, засевшими в Москве. Победителей быть может и не судят, но припомнить им после победы могут многое на том же самом Земском соборе, где не только царя выбирать всей землёй станем.

Поэтому-то, погружённый в подобные мысли, я потребовал сперва бадью горячей воды, вымыться до завтрака, а после цирюльника, чтоб побрил до волосы подровнял. Воды нагрели, и цирюльника нашли быстро. Ляпунов спешил поговорить со мной, потому что, как донёс мне Зенбулатов, конечно же, присутствовавший при моём мытье и бритье, князь Мосальский отказался говорить с ним без меня.

И вот вымытый, побритый и переодевшийся в чистое, я прошёл следом за слугами в просторные, но хорошо протопленные палаты, где уже всё накрыто было к завтраку.

Усевшись за стол, мы сперва только ели, как оно и должно, чтобы после ничто не отвлекало от разговоров. Когда же все насытились, на столе оставили только несколько завёрнутых в тёплые полотенца кувшинов со сбитнем, гретым пивом и мёдом, начались те самые разговоры, ради которых мы с князем Мосальским и приехали в Рязань.

— А скажи, Прокопий, — обратился я к нему, — какие у тебя вести с Москвы? Что нынче делается на стольном граде Святой Руси?

— Смутно там и скверно, — не стал ходить вокруг да около Ляпунов. — Семь голов глядят в разные стороны да ещё и куснуть друг дружку норовят побольнее. Кто сам в цари метит, кто на свейскую сторону смотрит и зовёт оттуда