Дежурный подбежал к барьеру.

— Простите, господа! Да я ж вам объяснял: ночные пропуска ни врачам, ни кому другому — не мы, не мы! Выдается комендантом города... Успокоится брожение — пожалуйста...

Виктор остался с незнакомым надзирателем — солдатское лицо и в оспе весь, и глазки, как два таракана, шмыгали в щелках глаз.

— Что это? — Виктор осторожно приподнял бумажку. Надзиратель дернул плечом, стоял боком, глядел в пол.

— Ну да, не знаете будто. Вы-то.

— А что он тут говорил? — Виктор кивнул на двери, куда вышел чиновник.

Надзиратель скосил глазки на Виктора.

— А говорил: молчать надо, — ровным голосом, глухим, сказал в пол надзиратель и опять глянул на Виктора. Виктор пошел в дежурную.

— Кого, кого? — пригнул ухо дежурный. — Нет, помощник пристава уехал, опоздали... Завтра? Какое там завтра? — Оттопырил нижнюю губу, поднял брови. — Виноват! — обратился он к публике.

Виктор вышел за барьер.

— А то пройдите направо, — кричал вдогонку дежурный и отмахивал вправо рукой, где была низкая дверь, — там, может, спросите.

Виктор открыл дверь. Маленькая комнатушка без мебели, с затоптанным полом и дверь напротив с пружинным блоком. Отдернулась с визгом, и Виктор очутился на каменной лестнице с железными жидкими перилами и сразу услыхал снизу ругань и знакомое пыхтение. Виктор глянул через перила — два городовых пихали вверх человека.

— Руки! Руки! Чего руки крутите, сволочи! Я ж иду, сам же иду, дьяволы-ы! — кричал человек.

Он рвался и мотал, отбивался головой без шапки. Городовые крутили руки и молча пихали вперед. Один взглянул наверх, увидал Вавича — красный, запыхавшийся, со злобой, с укоризной глянул. И Вавич вдруг сбежал вниз и что было силы вцепился в волоса, в лохмы в самые, ух, накрутил и потянул вверх, как мешок, и все сильней до скрипу сдавливал зубы и вертел в пальцах волосы. Вавич спиной открыл дверь, куда кивали городовые. Каменный коридор и лампочки сверху. Виктор пустил волосы. Человек все еще охал одной сумасшедшей нотой, и в ответ гомон, гам поднялся во всем коридоре, воем завертелся весь коридор, и вот бить стали в двери, и тычут лица у решеток глазков. По коридору бежал городовой, махал ключами, не слышно было, что кричал. Он протолкался мимо Виктора, побежал к выходу. Виктор бросился за ним, но он уж топал вниз по лестнице. Он быстро шел через двор, махал пожарному, что стоял у открытых ворот сарая.

— Давай, давай! — кричал городовой. — Опять!

Виктор видел, как быстро стали раскатывать шланг, туда к лестнице, тащут на лестницу. Виктор, запыхавшись, глядел, его оттеснили пожарные, толкнули в бок — Виктор огляделся, нашел ворота. Городовой с винтовкой стоял у калитки, он отодвинул засов, выпустил Виктора.

Виктор видал, как на пролетке подкатил толстый помощник пристава, как на ходу соскочил у участка и бегом перебежал панель — шинель нараспашку.

Виктор шагал во весь дух. Не знал еще куда.

Звонок

— Да, да, да! Был, — говорил Андрей Степанович. — Был и в тюрьме, был и у полицмейстера. — Андрей Степанович повернулся в углу и опять зашагал.

Анна Григорьевна сидела в кресле, глядела, подняв брови, в темные двери. Она раскачивалась, будто ныли зубы.

— И в двух участках был, — и Тиктин повернулся в другом углу. Санька сидел на диване, локти на коленях, глядел в пол.

— Так надо же... — хрипло вышло у Анны Григорьевны. Санька вскинулся глазами — опять заплачет?

— Надо! — отрезал Тиктин. — Никто и не спорит.

— Семен Петрович, — голос Анны Григорьевны стал тусклый, еле царапал воздух, — пошел, обещал. Я ведь понимаю, не под своим именем.

— Говорили уже двадцать раз, — и Санька ткнул в пепельницу потухшую папироску, встал. — Половина восьмого, черт его дери. Утра половина восьмого!

— Нет, я говорю, — вдруг живей заспешила Анна Григорьевна, — только у товарищей ее можно узнать, и я вспомнила один адрес, только при обыске, попался мне там — Кладбищенская и номер, и Семен Петрович пошел, и вот ничего, ничего, значит, не вышло.

— Какой Семен Петрович? — Санька топнул ногой. — Башкин? Мерзавец... Да как же ты смела? — Санька зло перевернулся на месте. — А черт этакий, идиотство это же...

— Ну а что же делать? — Анна Григорьевна вскочила с кресла, она сцепила руки, трясла их у подбородка. — Что делать? — она подступала к Саньке.

— Башкиным адреса говорить? — орал Санька, и губы заплетались от ярости. — Да? А ну вас к черту! — Санька вышел и ударил за собой дверью. Загудел рояль.

Анна Григорьевна смотрела в двери, держала еще сплетенные пальцы перед собою. Андрей Степанович секунду стоял и вдруг топнул резким шагом к двери.

— Андрей! — и Анна Григорьевна вцепилась ему в руку, повисла и покатилась на пол. Тиктин едва успел подхватить.

— Санька! — крикнул Андрей Степанович высокой нотой. Санька распахнул двери.

— Бери! — скомандовал Санька. Он подымал мать под руки, мотал головой, чтоб отец подхватывал под колени.

Санька тревожными руками перебирал флаконы на туалете. Андрей Степанович подсовывал жене под ноги подушки.

— Голову... возможно ниже. Возможно ниже... — повторял Андрей Степанович, запыхавшись, — и приток свежего воздуха... свежего воздуха.

— Так и открой форточку! — сердито сказал Санька. Андрей Степанович вдруг вскинул голову.

— Довел! — и крепким пальцем показал на Анну Григорьевну.

— Не ссорьтесь! — оба вздрогнули, глядели на старуху.

Андрей Степанович слышал, как прошлепала босиком прислуга, он сказал, чтоб моментально самовар — во всяком случае горячая вода понадобится — несомненно... Бутылки к ногам... Сама уже что-то шепчет Дуняше. Андрей Степанович ушел в кабинет скрутить папиросу. Он слышал — идет Санька. Вошел. Андрей Степанович не оглянулся, крутил у стола папиросу.

— Легче ей, — устало сказал Санька, — капли там ее нашли, она там с Дуняшей. Раздевается.

— Угым... — промычал Андрей Степанович. Он слышал, как Санька сел в кресло.

— Чего ты злишься-то?

— Хорош! — обрезал Андрей Степанович. В кабинете было полутемно, только свет из гостиной тупым квадратом стоял на столе.

— Да брось! Все равно идиотство. — Санька чиркнул, закурил.

Андрей Степанович нахмурился.

— Да, — говорил Санька, глядя перед