южный склон по-прежнему был закрашен жёлтым.

— Мы сократили площадь застройки на пятнадцать процентов, — говорил Сергей. Голос — ровный, уверенный. — Из четырёх домов, попадающих в зону строительства, два удалось вывести за периметр. Остаются два — вот здесь и здесь. — Он указал на карту. — Компенсация — рыночная стоимость плюс тридцать процентов. Плюс переселение в новый фонд.

Я посмотрела на карту. Один из двух оставшихся домов был Кузьмичов. Второй — чей-то ещё, я не знала чей.

— А сады? — спросила женщина из первого ряда. Я её не знала.

— Сады, к сожалению, попадают в зону подъездной дороги, — сказал Сергей. — Без дороги проект нежизнеспособен.

— То есть сады — всё? — сказал кто-то.

— Будет компенсационное озеленение. Мы высадим новые деревья в другом месте.

— Новые деревья! — фыркнула старушка-радар из первого ряда. — Тем яблоням по сорок лет. Вы мне сорокалетнюю яблоню высадите?

Зал засмеялся. Сергей не засмеялся.

— Я понимаю ваши чувства, — сказал он. И это прозвучало так, как будто он прочитал эту фразу в инструкции «Как разговаривать с населением». — Но давайте посмотрим на цифры. Тридцать два рабочих места. Новая дорога. Водопровод. Налоги. Через пять лет бюджет Верхних Ключей вырастет втрое.

Цифры. Он говорил цифрами — и цифры были убедительные. Я видела, как кивают головы. Светка Морозова — Женина мама — кивала. Молодой мужик в спортивке кивал. Нинка из администрации записывала и кивала.

Те, кто не кивал, молчали. Кузьмич не пришёл. Лёня стоял в углу и смотрел в пол.

Я подняла руку.

— Марина Речкина, — сказала Нина Георгиевна. Она уже запомнила мою фамилию. Плохой знак или хороший — непонятно.

— У меня вопрос к Андрею Викторовичу, — сказала я. Не к Сергею — к Андрею. Специально. — Вы говорили, что проект можно менять. Можно ли изменить маршрут дороги так, чтобы она не проходила через сады?

Андрей открыл рот, но Сергей опередил:

— Альтернативный маршрут удорожает проект на двадцать два процента. Инвесторы на это не пойдут.

— Я спрашивала не вас, — сказала я.

Тишина. Сергей посмотрел на меня — и в первый раз я увидела в его глазах не равнодушие, а что-то другое. Раздражение. Я перестала быть вещью, которую убирают с дороги. Я стала помехой.

— Марина права, — сказал Андрей. Медленно, как будто каждое слово стоило ему усилия. — Вопрос маршрута можно обсуждать. Я не готов ответить сейчас, но я готов рассмотреть варианты.

Сергей повернулся к нему. Ничего не сказал — но я видела, как побелели костяшки пальцев на папке с документами.

Зал снова зашумел. Начались вопросы — много, громко, все одновременно. Слушания превратились в базар. Нина Георгиевна стучала ручкой по столу и просила «по одному, товарищи, по одному». Никто не слушал.

Я сидела и думала. Двадцать два процента. Вот цена садов — двадцать два процента от бюджета проекта. Цена Тёплого Ключа. Цена Родника Утешения, из которого бабушка брала воду для вишнёвого варенья.

Как объяснить инвестору, что родник стоит дороже двадцати двух процентов? Что объяснишь — на языке цифр — про воду, от которой в саду всё цветёт не в сезон? Про варенье, которое снимает печаль?

Ничего. Ничего не объяснишь.

* * *

После слушаний народ расходился медленно — стояли кучками, спорили. Я вышла одной из последних. У крыльца курили двое мужиков.

— А чё, дело говорит, — сказал один. — Работа нужна. Мне чё, в город каждый день мотаться?

— Ага, работа. Горничной. Полы мыть за москвичами.

— Хоть полы. Хоть что-то.

Я прошла мимо. На площади Звонкий Ключ звенел в темноте — тише, чем обычно. Или мне показалось.

Дома Алиса сидела на кухне и ела моё ежевичное варенье ложкой из банки.

— Ну чё там? — спросила она.

— Сложно.

— Строить будут?

— Пока непонятно.

— Тима говорит, у его деда хотят дом снести.

Я села рядом.

— Да. Я знаю.

— Это нечестно, — сказала Алиса. Просто, без пафоса. — Он старый. Он там всю жизнь. Это нечестно.

— Нечестно.

— И чё, никто ничего не делает?

— Я пытаюсь, Алис.

Она посмотрела на меня — и в первый раз за долгое время я увидела в её глазах не раздражение и не равнодушие, а что-то похожее на уважение. Маленькое, осторожное. Но — уважение.

— Ладно, — сказала она. — Пытайся.

И пододвинула ко мне банку с ежевичным вареньем.

Глава 13

Травница

К бабке Нюре меня отправила тётя Валя.

Не то чтобы отправила — скорее подтолкнула. Мы сидели на моей кухне, пили чай, и я рассказывала про варенье. Про то, что не получается. Про воду из родников, про тетрадку, про песню, которую я вспомнила у Старого Ключа. Про то, что делаю всё по рецепту — и всё равно выходит просто варенье.

Тётя Валя слушала, кивала, мешала сахар в чашке. Потом сказала:

— Тебе к Нюре надо.

— К бабке Нюре?

— К Анне Фёдоровне. Бабка Нюра — это так, по-уличному. Она не любит, когда так зовут. Хотя все зовут.

— А она... поможет?

Тётя Валя помолчала. Поставила чашку.

— Нюра — другая, — сказала она осторожно. — Не как я, не как Кузьмич. Мы — ну, пирожки, часы, — мы это делаем, потому что так получается. Не думаем особо. А Нюра — думает. Она знает, почему получается. И почему не получается. Зоя с ней советовалась. Всегда.

— Они дружили?

— Не то слово. Они... — Тётя Валя пошевелила пальцами, подбирая. — Понимали друг друга. Как две книжки на одной полке. Разные, но из одной библиотеки.

Она объяснила дорогу: по тропинке за Родниковой, через луг, к лесу. Дом у опушки, с зелёной крышей. «Увидишь — не ошибёшься. У неё коза во дворе. Та самая, которая пионы жрёт».

* * *

Я пошла после обеда. Тропинка вела через луг — высокая трава по пояс, кузнечики, бабочки, жара. Потом — лес, и сразу прохлада, как будто вошла в другую комнату. Тропинка стала уже, петляла между деревьями. Пахло грибами и хвоей.

Дом бабки Нюры стоял на поляне, где лес расступался, как будто давал ему место. Маленький, бревенчатый, с зелёной крышей и крыльцом, увитым чем-то — не плющом, чем-то другим, с мелкими белыми цветами. Во дворе бродила коза — точно, та самая — и что-то жевала. На верёвке сушились пучки трав, и их было столько, что верёвка провисала.

Я постояла у калитки. Чувствовала себя глупо — взрослая женщина пришла к бабке за советом, как варить варенье. Как в сказке, только без избушки на курьих ножках.

— Чего стоишь? — сказал голос из-за дома. — Заходи, раз пришла.

Бабка Нюра вышла из-за