Мама рассмеялась, взъерошив ему волосы.

— Посмотрим.

— Человек-паук будет в своей стихии, — сказала я. — Передай ему, что книги будут за него болеть.

Они помахали мне на прощание и вышли в прохладное утро, мальчик уже болтал без умолку о паутине и сладостях.

Колокольчик снова зазвенел почти сразу. В магазин вплыла Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннетт — шарф аккуратно уложен вокруг шеи, жемчуг блестит на солнце. Она одарила мать с ребёнком королевским кивком и зашагала дальше, словно магазин был открыт исключительно для неё.

— Доброе утро, дорогая, — сказала она, положив кожаные перчатки на прилавок и устремившись к полкам.

— Доброе утро, Кэрол.

Она скрылась между стеллажами, её голос донёсся оттуда, достаточно тихо, чтобы уходящие покупатели не услышали, но достаточно громко для меня:

— Ни одной новинки на этой неделе? Правда, Эмбер, ты моришь меня голодом.

Я улыбнулась и обошла прилавок.

— Поставка задержалась. Дожди спутали все графики. В понедельник точно будет.

Кэрол появилась снова, по-прежнему величественная и безупречная, несмотря на театральную гримасу.

— В понедельник мне это не поможет. Я уезжаю завтра к дочери и хотела взять что-то новое в дорогу.

— А как же твои электронные книги? — мягко поддела я. — Знаю ведь, что они у тебя есть — ты сама рассказывала.

Она изогнула бровь, голубые глаза сверкнули.

— Есть, конечно. Но зрение уже не то. А слова на бумаге стоят на месте. Те, что на экране, норовят пуститься в пляс, как только я устроюсь поудобнее.

Я с трудом сдержала смех.

— То есть виноват ридер?

— Абсолютно. — Она прижала ладонь к жемчугу, изображая оскорбленную невинность. — К тому же молодежь нынче не уважает вкусы старших. Ты должна обмахивать меня веером из свежих книг в твердом переплете, а не читать лекции о новомодных приспособлениях.

Я улыбнулась и пошла за ней к полкам.

— У меня есть несколько книг по вязанию. И шрифт там крупный, как раз для тебя.

Кэрол медленно повернула голову, глаза её сузились с преувеличенной суровостью.

— Эмбер, милая, единственные книги о «узлах», которые мне нравятся, — это те, где кого-то привязывают к кроватному столбику.

Смех вырвался прежде, чем я успела его удержать.

— Учту.

Несмотря на шутку, её осанка не дрогнула. Она стояла с той самой грацией женщины, которая пережила потери и бури, но все равно несет себя так, будто каждый зал обязан склониться перед её обаянием.

Кэрол скользила вдоль полок, кончиками пальцев касаясь корешков, словно королева, осматривающая свой двор:

— И правда, Эмбер, чем мне заняться в поезде без приличного развратного рыцаря или морально сомнительного пришельца в компании?

Я не успела ответить — колокольчик у двери зазвенел снова. Вошёл молодой человек с огромным букетом, завернутым в светло-коричневую бумагу. Цветы были восхитительны: розы цвета глинтвейна, оранжевые бархатцы, золотистые колосья, между ними — крошечные белые астры. Осенний букет, будто собранный самой природой.

— Для Эмбер — сказал курьер.

У меня пересохло в горле.

— Это я.

Он вручил букет с вежливым кивком, и когда я приняла его на руки, из-под цветов выглянула маленькая карточка. Мое имя, аккуратно выведенное печатными буквами. А под ним — всего несколько слов: «Для твоего магазина и для тебя». И внизу — номер телефона. Дина.

Я не успела перевести дух, как Кэрол оказалась рядом, глаза её сверкали.

— Охо-хо. Что это у нас тут?

— Цветы, — выдохнула я слабо.

— Вижу. От кого?

— От кого-то, — пробормотала я, чувствуя, как щеки вспыхнули.

Она восторженно ахнула.

— «Кто-то» с прекрасным вкусом. Посмотри на эти розы, на эту композицию. И колосья! Мужчина, который разбирается в символике. Ну же, расскажи, кто он?

— Кэрол, — сказала я, пряча лицо в букете. — Ты мне не мать.

— Конечно нет. Мои дети умеют себя вести.

Я закатила глаза.

— Ну да. Просто потому, что в древние времена, когда ты их растила, детей еще били дубинками и пугали динозаврами.

Она рассмеялась — смех её был величественным и заполнил весь магазин.

— Туше.

А потом наклонилась ближе, понизив голос.

— Так. Ты собираешься позвонить этому достойному господину?

Я замялась, пальцы сильнее сжали стебли.

— Не знаю. Мы однажды сходили на кофе, но…

Её взгляд стал мягче, шутливый тон исчез, сменившись чем-то по-настоящему искренним.

— Послушай, Эмбер. Один мужчина из твоего прошлого причинил тебе боль. Он научил тебя сомневаться в себе, ждать боли. Это его наследие, не твое. Ты не можешь позволить жестокости одного человека навсегда приковать тебя к недоверию. Каждый новый человек заслуживает шанс быть увиденным заново. Если всё время смотреть назад, вперед ты никогда не пойдешь. А жизнь коротка.

Её слова легли глубоко, как теплый свет в холодном месте. Я с трудом сглотнула.

— Тебе бы подкаст вести, — слабо сказала я, пытаясь скрыть ком в горле. — «Советы по свиданиям из девятнадцатого века».

— Если бы я это сделала, дорогая, ты была бы моей первой подписчицей.

Кэрол снова посмотрела на цветы, потом на меня и в её глазах игривые искорки сменились чем-то более тихим, мягким.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я не всегда была такой мудрой. И такой уверенной в себе. Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе сейчас, был мужчина, за которого я думала, что выйду замуж. Он был красив, обаятелен, рядом с ним казалось, что мир гнется в нашу сторону. Но однажды летом он уехал работать за границу и письма перестали приходить. Через слухи я узнала, что он женился на другой. Без объяснений. Без прощания. Просто тишина.

Её пальцы скользнули по жемчужной нити на шее, и в голосе проскользнула едва заметная дрожь.

— Я думала, сердце больше никогда не залечится. Годы я носила это предательство, как тяжелое пальто. И слишком поздно поняла: иногда люди уходят не потому, что ты не стоишь того, чтобы остаться, а потому что они просто не умеют оставаться.

Я застыла, прижимая букет к груди, словно щит, но держали меня не цветы, а её слова. Я никогда не видела Кэрол такой — без её привычной брони остроумия и безупречности, пусть даже всего на миг.

— Я не знала этого о тебе, — прошептала я.

Её улыбка вернулась, снова хитрая, хотя в глазах все еще жила тень воспоминания.

— Откуда бы тебе знать? Мы знакомы всего четыре месяца, с тех пор как ты наконец начала завозить эротические романы. Не самое подходящее место для трагических признаний.

Смех вырвался из меня прежде, чем я успела его сдержать. Не вежливый смешок, а настоящий смех, рвущийся из самой глубины, такой яркий, что он меня саму удивил.

— Вот, так-то лучше. Снова