истинное положение дел. Спахбады, подчиняющиеся Шапуру, контролируют огромные крылья саваранов. Они сами словно цари, яростно гордящиеся своими сатрапиями и древними благородными домами. А еще есть зороастрийские маги, что ступают перед армиями, неся факелы, пылающие Священным Огнем — символом их веры. Это мистические, могущественные фигуры, владеющие сердцами как простого люда, так и армий, и царей.

— Звучит так, будто мы могли бы раздуть смуту, которая отвлекла бы их? — не унимался Галл.

Губы Валента тронула улыбка.

— Вы снова вторите моим недавним мыслям. И я действительно пытался. В прошлом году я отправил отряд всадников в сатрапию Элам, чтобы попытаться подкупить спахбада и его армию.

— Всадники вернулись? — спросил Галл, уверенный, что уже знает ответ.

— В некотором роде, да. Их головы доставили в форт на Страте Диоклетиана, рты были набиты римскими монетами. — При этих словах взгляд Валента померк. — Персы не пойдут друг против друга ради нескольких мешков римского золота... да и казна наша в любом случае почти пуста, — сухо добавил он. — Уловки иного рода — разжигание соперничества, провоцирование кровной мести и тому подобное — требуют времени, Галл. А время, боюсь, истекает. В этом году, самое позднее в следующем, персидские армии обрушатся на эти земли.

— Хорошо, — кивнул Галл; желудок его скрутило еще сильнее. — Но если вторжение неизбежно, а наши укрепления не выдержат такого натиска, зачем вы призвали нас на восток, Император? Уж конечно, мои вексилляции мало что смогут изменить?

Валент медленно покачал головой.

— Напротив, трибун. Я знаю, что именно вы и ваши закаленные люди сможете. — Он хлопнул в ладоши, и двое рабов поспешили войти с кувшином разбавленного вина и блюдом свежего хлеба, инжира и сыра. — Набейте брюхо, и я объясню.

Валент налил кубок вина, добавил три части воды, затем взболтал смесь, глядя на поверхность.

— Четырнадцать лет назад император погиб от персидского клинка.

— Юлиан, — кивнул Галл, заворачивая кусок сыра в ломоть хлеба. Он запил еду водой, как всегда отказавшись от вина. — Я помню его правление. Я был тогда юнцом. Отступник, так его звали — ему было чуждо христианское смирение. — Он начал было сухо посмеиваться, но вспомнил, что Валент — ревностный арианин, и осекся.

Валент окинул его торжественным взглядом:

— Тогда вы должны знать и о человеке, который наследовал ему.

— Иовиан, — подтвердил Галл. — Я мало помню о его правлении, кроме того, что оно было коротким. Очень коротким. Он умер меньше чем через год, верно?

— Иовиан был пьяницей, трибун, — суровые слова эхом разнеслись по залу. — Он получил власть случайно и тут же утопил себя в вине, оставляя за собой след разрушения. Говорят, он умер от случайного отравления, но я слышал правду: его нашли в собственной блевотине, в окружении бурдюков с вином. И все же убило его не вино. Это был страх — страх, от которого он мог сбежать лишь в пьяный угар. Нужно быть храбрым человеком, чтобы нести бремя империи на плечах. Смерти бесчисленных тысяч, преследующие тебя во снах. Под пристальным взглядом живых.

Тон Валента был отрывистым, но в глазах блеснула влага. Галл задался вопросом, была ли это жалость к бедному Иовиану или к самому себе.

— Но в день, когда он облачился в пурпур — на следующий день после гибели Юлиана, когда римская армия была прижата копьями саваранов к берегам Тигра, словно раненый олень, — Иовиан был вынужден пойти на унизительный мир с Шапуром. Он отдал почти все, ради чего империя так упорно трудилась. Столетия борьбы, океаны легионерской крови — все исчезло в одно мгновение. — Валент подался вперед, свет лампы плясал в его глазах. — Но есть шанс, лишь призрачный шанс, что в тот день Иовиан выторговал кое-что в пользу Рима. Нечто такое, что спустя все эти годы может стать спасением для востока.

По спине Галла пробежал холодок. Масляная лампа на краю стола мигнула, когда прохладный ночной ветерок ворвался в окно, подобно дыханию призрака.

— Шапур — свирепый противник, но благородный. Есть мнение, что каким-то образом Иовиан убедил шахиншаха согласиться на вечное перемирие. На то, что земли к западу от Евфрата навсегда останутся свободными от персидского ига.

Глаза Галла расширились.

— Это же всё... Антиохия, Бероя, Дамаск, Страта Диоклетиана.

— Теперь вы начинаете понимать, трибун? — к Валенту вернулась искренняя улыбка. — Вечный мир. Пограничные царства — Армения, Иберия и орды кочевников-сарацинов в Сирийской пустыне — поддержали бы такой договор. Они встали бы с нами против любого персидского вторжения.

— Тогда мы должны предъявить этот договор...

Валент поднял руку, растопырив пальцы.

— Было подготовлено пять копий договора. Пять свитков. Два были переданы Иовиану и его свите, три остались у Шапура. Но во время бегства через Тигр римские копии были утеряны. Там вообще многое было потеряно; некоторые солдаты бросались в реку прямо в доспехах и тонули в спешке. Многие вернулись на родину истощенными и одетыми в грязные лохмотья, словно нищие.

Галл кивнул.

— Значит, персидские копии?

Валент мрачно покачал головой.

— С годами исчезли и они. Копия, хранившаяся в Ктесифоне, была уничтожена, когда мятежники разграбили библиотеку. Копия в Сузах тоже погибла в великом пожаре, опустошившем город. Третья копия была отправлена в сатрапию Персида. Но всадник на верблюде исчез по пути туда.

— Исчез? — Галл подозрительно сморщил нос.

Валент развел руками, не находя ответа.

— Убит, потерялся, поглощен песками. Я не знаю. Но он сгинул, и свиток вместе с ним.

— Если все свитки утеряны, то это лишь призрачная надежда, не так ли? — Галл откинулся назад с разочарованным вздохом.

— Истинно так, но в последние месяцы всплыли новые обстоятельства, трибун, — возразил Валент. — Последний свиток — тот, что был отправлен в Сатрапию Персида — возможно, все еще существует.

— Так где же он? — спросил Галл.

— Этого мы не знаем, трибун, — вздохнул Валент и хлопнул в ладоши, — но этот человек, возможно, сможет помочь в этом деле.

Рабы ввели в зал совещаний мужчину лет сорока. Он был высок, с узловатыми конечностями и бронзовой от загара кожей. Его тронутые сединой светлые волосы свисали до подбородка, соломенные и выбеленные солнцем, тогда как густая бороды была чисто-белой. Его изможденные черты и сутулые плечи говорили о тяжелой жизни, в то время как