Вблизи благовония источали густой и несколько душный сладковатый аромат, и я почувствовал, как после свежего горного воздуха в нем кружится голова.

Что-то должно случиться сегодня. Случиться — и изменить русло привычной нам реки времени. Дым слишком сильно качается из стороны в сторону, обволакивая свечи почти наполовину, и сквозь голубоватую пелену вырезанные из камня и искусно расписанные статуи смотрят вдаль, сквозь меня. Кто-то придет сегодня в монастырь. Кто-то, кого они примут, как равного себе. Часто я вижу их глаза, будто веду с ними разговор — взгляд прямо в душу, пристальный, изучающий, но сегодня они заинтересованы будущим больше, чем настоящим. На то они и боги.

Живя среди них и вдыхая единый с ними воздух горных вершин, мы ни на шаг не приблизились к ним. Нашу обитель прозвали «Небесным престолом», потому что до перевала Ветреный, где никогда не тает снег, а земля соединяется с небом, отсюда было рукой подать, но жизнь в тихом и светлом месте если и приближает к просветлению, то не дает его в ладони, как, например, ручей дает хрустальную воду. Можно подвести яка к водопою, но напиться он должен сам.

Самый маленький из моих учеников, девятилетний Сангья, сидел в позе лотоса под кедром. От холодного камня его спасала легкая бамбуковая циновка, от ветра, что холодил наголо обритую круглую головку с забавно и беззащитно торчащими ушами — отрез желтой ткани, видно, стащил его из остатков, отложенных на заплаты после пошива самгхати.

— Разве ты не знаешь, что во время молитвы не принято покрывать голову? — поинтересовался я, подойдя к мальчику и положив ладонь ему на макушку. Он не был занят ни молитвой, ни медитацией: сидеть в лотосе, пока старшие братья выполняют ежедневную повинность с метлами, ему было тоскливо, он еще не совсем понимал, наверное, кому и зачем мы молимся, и выкладывал рядом с чисто выметенной дорожкой сухие палочки.

— Уши мерзнут, — пожаловался он. В первый месяц лета у нас все еще холодно, поэтому ученики ходят в теплых мантиях, но малыш не привык еще к свисту ветра и пронизывающей горной сырости.

— Что ты делал с камушками?

— Укладывал дорогу, — серьезно ответил мальчик. — Для муравьев. Они шли через тропу, метла могла раздавить. Я им сделал мост из палочек и тоннель из камней. И сказал им, чтобы шли там. Они послушались.

Я присел рядом и набросил ему на плечи свою самгхати. Сангья закутался в нее так, что остались торчать снаружи глаза и нос-пуговка, и деловито сгреб свои веточки и круглые, плоские камни. У него была своя медитация, которая занимала его не меньше наших молитв. Ребенок познавал мир, как умел, и для этого нужно было совсем другое проявление бога: того, который требовал не молитв и поклонений, а умения находить его во всем. В солнечном свете и дожде. В ароматном паре, что клубится над горячей кашей и настаивающемся чаем. В том, что все повторяется. Умения видеть смысл в труде крошечных муравьев и защищать их от грубых деревянный сандалий.

Сангья попал в монастырь совсем маленьким: тогда у меня уже было шесть учеников, а пришли еще четверо. Они поднялись по лестнице в три тысячи ступеней, преодолев мокрый снег, град и грозу, их одеждой были жалкие лохмотья, а босые ноги посинели от ужасного холода третьего сезона [5]. Ворота уже были закрыты на ночь, но сквозь шум дождя и грохот крупного града мы услышали стук в дверь. Братья стояли у входа, продрогшие, мокрые до нитки. Увидев меня, двое распростерлись на земле; третий стоял с трудом, опираясь на две палки и держа на весу раненую ногу, у четвертого, самого старшего, на руках спал младенец.

Я ни разу не слышал, чтобы Сангья плакал, кричал или злился. Он рос добрым и смирным, любил всех безусловно, а ко мне привязался, всюду бегал хвостиком, и я научил его садиться в лотос и читать самую простую мантру. Но любимой мантрой у него стало совсем другое слово…

— Папа!

— Что, сынок? — я принимал эту игру, и всякий раз, хотел одернуть его и объяснить, что я ему совсем не папа и его настоящий отец погиб на войне, слова отчего-то застревали у меня в горле колючим комом. И я отзывался на это домашнее, ласковое слово, и не было в этом ничего неестественного, противоречащего моим собственным законам.

— Ты сегодня много думаешь, — серьезно сказал мальчик. — У тебя грустные глаза.

— Мы ждем гостей, — ответил я, хотя и сам не был уверен, что это правда. — Я думаю, что мы сможем для них сделать, чтобы им было у нас хорошо.

— Напои их чаем, — предложил Сангья. — Я люблю твой чай.

Я усмехнулся. Чайные церемонии были вторым в этом мире, что нравилось мальчонке, кроме моей мантии.

Стоило только мне вновь подумать о том, кто придет, как ворота распахнулись, впуская человека. Пройдя несколько слабых и нетвердых шагов, он зашатался и упал ниц, раскинув руки. Не дожидаясь меня, Сангья вскочил и побежал к нему.

В монастырь очень редко приходят те, кто желают зла, поэтому я не остановил мальчика. Три тысячи ступеней не ходят, чтобы встретить смерть. А он подбежал к пришедшему незнакомцу и спокойно, совершенно без страха наклонился рядом с ним, и в следующее мгновение я услышал его испуганный голосок:

— Папа, помоги!

* * *

[1] Ча Дзаронг — вымышленное название. Соединено из 2х частей: «Ча» — скала (пер. с тибетского), Дзаронг — вариация названия монастыря Ронгбук (Ронгбук — самый высокогорный монастырь в мире, располагается в Гималаях, недалеко от гор Кайлас и Эверест).

[2] Цвет шафрана — оттенок, средний между желтым и охрой. Серый, винный и шафран — традиционные цвета в одеянии буддийских монахов.

[3] Кора — ритуальный обход вокруг священного места. В данном контексте используется в шуточном значении, т. к. подразумевается, что ученики подметают двор, обходя кругом монастырь.

[4] Самгхати — мантия.

[5] Третий сезон — по лунному календарю, третий сезон — конец февраля-начало марта, «Пора пробуждения»

Глава 6

Свои и чужие

С трудом перебравшись через спины дремлющих гор, солнце выползло в долину, и степь начала стремительно светлеть. Жара еще не наступила, но воздух ощутимо теплел и, чем ближе подбирался лес, тем гуще напитывался густым ароматом смолы и хвои. Азарт, подогретый досадой, обидой и злостью на своих же, таял на глазах, и все сильнее Миргена одолевали мрачные мысли. Правильно ли он поступил, что поехал? Что пошел