женщине, которая живёт с ним бок о бок столько лет.

Они почти не говорили о лагере, она никогда не вспоминала тюрьму, хотя он догадывался, какой ад ей пришлось пережить.

– Я купила билеты на футбол и конные соревнования, – голос Марии снова звучал привычно, немного устало. – Но мне уже не хочется никуда идти. Не оставляй меня одну, прошу тебя…

Саволайнен порывисто обнял жену. Она уткнулась лбом в его плечо.

– Поскорей бы кончилась эта Олимпиада!

* * *

– Показатели в норме.

Нестеров, голый по пояс, сидя на стуле, ощущал прикосновение к коже тёплых женских рук и холодного кружка стетоскопа. Глубоко вдыхал, задерживал дыхание. Наконец, врач отложила стетоскоп, раскрыла свою тетрадку для записей. Неодобрительно покосилась на кипятильник в стакане, на банку кильки в томате, прикрытую льняной салфеткой. Золотые часики блеснули на её запястье.

Евдокия Платоновна – крашеная брюнетка лет сорока восьми, с красивым, но каким-то застывшим, всегда непроницаемым лицом. Видимо, строгая манера и категоричность выработалась в ней от долгой работы в мужском коллективе, где в ходу и насмешки, и солёные шуточки.

– Показатели в норме. Одевайтесь.

Нестеров натянул майку, освободил место Саксонову. Коля, садясь на стул, украдкой заглянул в тетрадь докторши Гусевой.

– Давление у тебя… Хоть сейчас жениться, Лёша!

Чемпион-пятиборец Дечин, который у окна разминал плечи немолодому уже спортсмену Андрееву, высказал мнение:

– Вот отстреляется на медаль, тогда и женим. – Подмигнул Нестерову: – Девок-то много, в очередь стоят. Хоть за валюту продавай!

Гусева пристально, с научным интересом посмотрела на Алексея.

– А вы что, не женаты, товарищ Нестеров?

Алексей улыбнулся.

– Да уже почти женат. Подали заявление перед самыми играми…

Саксонов обернулся.

– Да ну? Долго ты держался, Лёха, а всё равно приплыл!

– На свадьбу приглашай! – пробасил Андреев. – Так не отделаешься!

Гусева жестом приказала Саксонову молчать, стянула его руку манжетой аппарата для измерения давления.

В комнату без стука зашёл инструктор Бовин с какими-то бумагами.

– Товарищи, важное объявление! – Бовин принюхался. – А чем у вас так пахнет?

– Скипидар! – Дечин плеснул из бутылочки на руки, растёр, снова взялся за плечи Андреева. – Самое лучшее средство – мышцы разогреть. А то у этих западников кремы всякие – химия!

Андреев как бы в оправдание указал на врачиху.

– Вот и Евдокия Платоновна одобряет!

Не удостаивая ни Дечина, ни Андреева взглядом, Гусева проронила:

– Медицина признает народные средства, но только как дополнение к научным методам лечения и профилактики.

Дечин посетовал:

– Строгая женщина Евдокия Платоновна. Живём как в пионерском лагере. В шесть – подъём, в десять – отбой. Свет вырубает и всё, не поспоришь…

– Вот и не надо спорить! – одобрил Бовин. – Товарищи, важное объявление! Сегодня после ужина в «красном уголке» пройдёт встреча с финскими журналистами. Будьте осторожны! Все ваши ответы могут быть использованы в целях капиталистической пропаганды. Короче, помешьше болтать…

Инструктор замолчал на полуслове, глядя под стол. Нагнулся, ногой придвинул к себе пластмассовое мусорное ведро и двумя пальцами достал «улику» – стеклянную бутылочку из-под кока-колы. Демонстрируя находку, он оглядел спортсменов с возмущением и укоризной.

– Товарищи, вас же предупреждали! Неизвестные напитки употреблять запрещено!

Саксонов попытался отшутиться – он, дежурный по комнате, забыл вынести ведро к общему мусорному баку.

– Да разве мы употребляли? В ихней кока-коле даже градуса нет. Что пил – что на баяне играл…

Бовин повысил голос:

– Вам все шуточки, а тут серьёзное дело! В субботу ещё экскурсия на стадион! Учтите, за самовольную отлучку будем строго наказывать…

– Попросите их ещё в комнате прибрать, – добавила Гусева. – Гантели, сумки на проходе. Нарушена пожарная безопасность.

Она показала на кипятильник.

Нестеров, убирая свою сумку под кровать, случайно увидел раскрытый чемодан Саксонова. В нём лежали пачки спичечных этикеток и коробков.

Алексей натянул через голову олимпийку и вышел в коридор.

* * *

Серов в своей комнате, напоминавшей кабинет, сидя за столом, заполнял какие-то бумаги.

– Алексей Петрович, вот хорошо, что зашли. Есть новости по нашей даме с крысами.

Он запер дверь, показал Алексею отпечатанную на машинке выписку.

– Глафира Мезенцева, эмигрантка, из семьи богатых фабрикантов. После Кронштадтского мятежа бежала по льду в Финляндию. Имеет связи с белоэмигрантским подпольем, жила в Берлине, Париже. По некоторым сведениям, во время войны служила переводчицей в одной из тюрем гестапо… Вернулась в Финляндию пять лет назад.

Алексей пробежал глазами справку.

– Наверняка остались родственники в СССР.

– Проверяем, – кивнул Серов. – Кстати, вы знали, что жена Саволайнена – тоже русская? Держит швейное ателье, где одеваются дамы из эмигрантской среды. И Мезенцева там тоже бывает.

Алексей пожал плечами.

– Нет, он не говорил. Но я могу спросить.

– Вот что… Сегодня, во время интервью журналистам «Рабочей газеты» попробуйте договориться с Саволайненом о встрече. Мы вам организуем выход в город… Постарайтесь как можно больше разузнать про эту Хильду Брук, ну и прочее, по обстановке. Не мне вас учить…

Нестеров кивнул.

– До вечера.

Серов напоследок сообщил самое важное:

– Да, во время пресс-конференции в восьмом ряду у прохода сидели Саксонов, Гороховская и Гусева, а на седьмом – Шагинян, Ромашкова и Бовин.

* * *

– А я почти не волновался, – говорит улыбчивый Витя Чукарин, гимнаст. – Ну, Олимпиада… Что такого? Просто вышел и выполнил программу.

Чемпионов собрали в «красном уголке», посадили на фоне знамён, вымпелов и портретов. Тренеры, спортсмены – всего человек тридцать – стоят у стен и окон, готовы выступить в поддержку товарищей.

За столом сидит главный редактор финской «Рабочей газеты» Ярвинен, перед ним крутятся бобины солидного, отделанного хромом магнитофона. Переводчик из советского посольства чешет по-фински как на родном. Тут и Саволайнен с фотоаппаратом: щёлкает спортсменов, ловит удачные, живые кадры. Рыжеволосая Хильда тоже напросилась, пообещав, что будет молчать и записывать – и правда, сидит в углу, делая пометки в блокноте.

Переводчик ставит микрофон перед Ниной Ромашковой.

– Я? А что говорить?..

– Что вы почувствовали, когда поняли, что побили рекорд?

– Помню, посмотрела на табло, увидела свой результат… Подумала – наверное, тут какая-то ошибка. То есть я на тренировках бросала и на 54, но здесь волнуешься сильно… А девочки уже ко мне бегут. Кричат: «рекорд, рекорд!» А я ничего не понимаю… Тренер им говорит – погодите радоваться. Может, они ещё все пересчитают…

Ярвинен спрашивает через переводчика:

– Кто пересчитает?

– Ну, судьи, организаторы… Они же ко всему стараются прицепиться, чтобы нашим медали не дать. А потом слышу, объявляют… моё имя!

Нина вдруг, без всякого перехода, заливается слезами. Прячет лицо в ладони. К ней бросаются подружки. Саксонов смеётся.

– Плачь, Нинка, плачь! Тебе можно, ты теперь навек в истории. Первая