Я беру кольцо, отыскал такое место чтоб заложить, обещались к 8 часам дать денег, но говорят 10 франк. Теперь я переехал ночевать к другому хозяину, Mr. Opca (пансион). Завтра утром хочу отправиться в 5 часов. Буду в Женеве в 11. Если не приеду — значит что ни будь задержало. Это письмо посылаю на случай, потому что приеду может быть раньше его. Я здоров. Аня, судьба нас преследует. Успел получить твое милое письмецо. Душа ты моя, радость ты моя! Не думай обо мне, не убивайся! Брани меня скота, но люби меня. А я тебя люблю безумно. Теперь чувствую как ты мне дорога.

До свиданья, до скорого.

Твой весь Ф. Достоевский.

16.

Saxon les Bains.

Воскресенье. (16) 17 ноября, 67.

Милый мой голубчик, радость моя Анечка (с Соничкой и Мишкой{35}) целую вас всех троих, (если надо), крепко, а тебя Аня 50 раз. Что ты милый голубчик? Как ты время проводила? Здорова-ли ты? Из ума ты у меня не выходила. Приехал я без четверти четыре. Что за день! Что за виды дорогою! Это лучше вдвое, чем в прошлый раз. Какая прелесть н. прим. Vevey, не говорю уж об Montreux. Я подробно разглядывал Веве. Этот хороший город, в котором вероятно и хорошие квартиры есть и доктора и отели. На всякий случай, Аничка, на всякий случай; хотя наши cтарушенки тоже чего-нибудь стоят и помогут при деле. Ах голубчик, не надо меня и пускать к рулетке! Как только проснулся — сердце замирает, руки-ноги дрожат и холодеют. Приехал я сюда без четверти четыре, и узнал, что рулетка до 5 часов. (Я думал, что до четырех). Стало быть час оставался. Я побежал. С первых ставок спустил 50 франков, потом вдруг поднялся, не знаю насколько, не считал; за тем пошел страшный проигрыш; почти до последков. И вдруг на самые последние деньги отыграл все мои 125 франков и кроме того в выигрыше 110. Всего у меня теперь 235 фр. Аня, милая, я сильно-было раздумывал послать тебе сто франков, но слишком ведь мало. Еслиб по крайней мере 200. Зато даю себе честное и великое слово, что вечером, с 8 часов до 11-ти, буду играть жидом, благоразумнейшим образом, клянусь тебе. Если же хоть что-нибудь еще прибавлю к выигрышу, то завтра-же непременно пошлю тебе, а сам наверно приеду после завтра т.-е. во Вторник.

Не знаю когда пойдет к тебе это письмецо. — Сейчас меня прервали, принесли обедать. Забыли хлеба. Сошол вниз спросить, и вдруг хозяин отеля, встретив меня (и подозревая, что я Русский) спрашивает меня: «Не к вам-ли пришла телеграмма?» Я так и обмер. Смотрю: A Mr. Stablewsky. Нет, говорю, не ко мне. Пошол обедать и сердце не на месте. Думаю: С тобой что-нибудь случилось, хозяйки или доктор подали телеграмму по твоей просьбе; имена Русские все коверкают, на почте исковеркали, — ну что если от тебя ко мне?. Сошол опять: Спрашиваю: нельзя-ли узнать откудова телеграмма? (Так-бы кажется и распечатал, прочел) говорят: Из Пруссии. Ну, слава богу! А уж как испугался, господи!

Анечка, милая, радость ты моя! Все это время об тебе буду думать. Береги себя! Умоляю тебя, цалую тебя. Голубчик мой, как я раскаиваюсь: давеча я был такой нервный, так сердился, кричал на тебя. Ангел ты мой, знаешь как я тебя люблю, как обожаю тебя. Люби только ты меня.

До свидания милая. До вторника наверно. Цалую тебя миллион раз и обожаю на веки, твой верный и любящий

Федор Достоевский.

Здоровье мое очень хорошо. Право прекрасно себя чувствую. Дорога хорошая помогла.

Молюсь об тебе и об них.

На поле последней страницы написано:

Аня, милая, не надейся очень на выигрыш, не мечтай. Может быть и проиграюсь, но, клянусь, буду как жид благоразумен.

17.

Saxon les Bains.

18 ноября/67, Понедельник.

Аня, милая, бесценная моя, я все проиграл, все, все! О, Ангел мой, не печалься и не беспокойся. Будь уверена что теперь настанет, наконец время, когда я буду достоин тебя, и не буду более тебя обкрадывать, как скверный, гнусный вор! Теперь роман, один роман спасет нас, и еслиб ты знала как я надеюсь на это! Будь уверена, что я достигну цели и заслужу твое уважение. Никогда, никогда я не буду больше играть. Точно тоже было в 65-м году‹‹36››. Трудно было быть более в гибели, но работа меня вынесла. С любовью и с надеждой примусь за работу и увидишь что будет через 2 года.

Теперь-же ангел мой не беспокойся. Я надеюсь и рвусь к тебе, но до четверга двинуться не в состоянии. И вот почему: узнай все:

Я заложил и кольцо и зимнее пальто и все проиграл. За кольцо и пальто надо будет заплатить 50 франков, и я их выкуплю — (увидишь как). Но теперь не в том дело. Теперь три часа по полудни. Через полчаса я подам это письмо и пойду взять на почте твое, если есть (Утром толкался на почту — никого там нет, никто не сидит). Таким образом мое письмо пойдет завтра — или в 5 часов утра или в одиннадцать — не знаю. Но во всяком случае ты завтра его получишь. Но в [это] отели за все это время я задолжаю и выехать мне будет нельзя. И потому умоляю тебя Аня мой ангел-спаситель: Пришли мне чтоб расплатиться в отели 50 франков. Если в среду, утром рано или завтра во вторник вечером успеешь послать, то я получу в среду вечером и в Четверг, утром, или в 6-м часу вечера, буду у тебя.

Друг мой, не печалься что я разорил тебя, не мучайся за наше будущее. Я все, все поправлю!

Друг мой, я попрошу у Огарева{37} 300 франков до 15-го декабря. Во-первых он не Герцен‹‹38››, а во-вторых, хоть и тяжело мне это до мучительной боли, — я все таки не свяжу себя ничем нравственно. Я выговорю это, занимая, я благородно скажу ему. Наконец он поэт литератор, у него сердце есть, и кроме того сам он ко мне подходит и ищет во мне стало-быть уважает меня. Он не откажет мне на эти три недели.

В то же время напишу Каткову (который тоже не откажет) чтоб, в виде исключения прислал мне в декабре не 100 а 200 (а остальные 200 руб. по уговору, помесячно). 15 декабря мы Огареву заплатим