— Ещё говорят, что на нём ни царапины, а половина его людей погибла, плюс раненных много, а ему ровным счётом ничего. А ведь охотились за ним, а не за его охраной. Вроде как он новых бойцов стал набирать себе.

— Откуда? — быстро спросил Мандрагон.

— Из окрестных деревень. Кто сам пришёл, кого соседи прислали, — Ганадо пожал плечами. — Понимаете, полковник, после такого дела слава о нём пошла. А в этих краях слава — это сила. Теперь любой бандит дважды подумает, прежде чем на его землю сунуться. И любой пеон станет за него драться, потому что знает: такой хозяин не бросит.

Мандрагон медленно кивнул. Это оказалось хуже, чем он думал. Мальчишка не просто отбился, а создал себе имя. И теперь вокруг него начнут собираться люди.

— А что сам Эванс? — спросил он в упор. — Что говорит ваш клиент?

Ганадо заметно сжался.

— Мистер Эванс… недоволен. Очень недоволен. Он рассчитывал, что после смерти молодого де ла Барра землю можно будет… ну, вы понимаете. А теперь…

— Теперь мальчишка жив и вооружён.

— Да.

— Передайте мистеру Эвансу, что я приступаю к делу. Но предупредите его, что цена может вырасти в связи с новыми обстоятельствами. Мальчишка явно не дурак и умеет сражаться. К тому же идёт сезон дождей, а местные относятся враждебно. Всё это создаёт новые сложности с подготовкой его устранения, которые требуют дополнительных средств и времени, но задание я выполню. В этом можете не сомневаться. Я достаточно узнал об этом идальго.

Ганадо закивал с такой готовностью, что едва не свалил стакан.

— Я передам, полковник! Обязательно передам!

Он поднялся, схватил трость и, даже не попрощавшись как следует, заспешил прочь, то и дело оглядываясь. Вскоре фигура его быстро растворилась в толпе на площади.

Мандрагон проводил адвоката взглядом и усмехнулся. Трус. Но трусы иногда полезны, они делают, что им скажут, и не задают лишних вопросов. Он допил остывший кофе, погасил сигару и задумался. Через некоторое время он подозвал официанта, расплатился и, открыв зонт, направился в гостиницу.

Глава 5

Разговор с настоятелем

Я вернулся в монастырь, когда вечер уже окончательно вступил в свои права, и Мерида погрузилась в ту особенную южную темноту, которая наступает внезапно, словно кто- то задувает свечу. После душного, пропахшего сигарами и мужским потом помещений внутреннего двора клуба, после настороженных взглядов и недоговорённостей городская прохлада казалась благословением.

Выйдя из здания, я не сразу направился к монастырю. Что- то тянуло побродить по улицам, вдохнуть вечерний воздух, почувствовать себя просто молодым человеком, а не объектом чьих- то расчётов и интриг.

Мерида жила своей вечерней жизнью. Где- то играла музыка, слышался женский смех, из открытых дверей такуэрос тянуло жареным мясом, вином и текилой. Я шёл не спеша, разглядывая величественные фасады редких больших зданий: губернаторский дворец, собор, особняки богатых плантаторов с коваными решётками на окнах и тяжёлыми дверями красного дерева.

Но гораздо больше попадалось обычных одноэтажных домиков, зачастую совсем небольших, но зато каменных, сложенных из местного золотистого известняка, который так легко резать, пока он сырой, и который становится твёрдым, как скала, когда высохнет на солнце. В этих домах жили поколениями, они переходили от родителей к детям, а затем к внукам, вбирая в себя память семей, их радости и печали, рождения и смерти.

Я вспомнил унылую двушку в панельном доме своего города, серую, безликую коробку с тонкими стенами, сквозь которые слышно каждый чих соседей. Вспомнил двор, забитый машинами до состояния популярной парковки, где детям негде играть, а старикам — посидеть на лавочке. И немного загрустил.

Иметь свой дом — это радость. Не просто стены и крыша, а родовое гнездо, в которое всегда хочется возвращаться, где каждый камень помнит шаги твоих предков. В прошлой жизни я такого не испытывал. Мы снимали жилье, переезжали, снова снимали — вечные квартиранты без корней и своего очага.

А в этой жизни у меня есть асьенда Чоколь. Старая, запущенная, с разбежавшимися работниками и предателем- управляющим, но моя, хотя я ещё не прирос к ней сердцем. Может, прирасту со временем. А может, и нет. Ведь будущее это река, конец которой неизвестен, и никто не знает, куда вынесут тебя её воды.

Монастырь францисканцев встретил меня тишиной и запахом мокрой листвы. Я постучал несколько раз тяжёлым молотком в калитку. Через пару минут в окошке появилось знакомое лицо привратника, подслеповато щурясь на меня сквозь сумерки.

— А, дон Эрнесто, проходите. Его преосвященство ждут вас.

Я шагнул внутрь, и привычный уже запах ладана и старого камня окутал меня. Дворик тонул в темноте, только в сторожке у ворот теплился огонёк свечи да в кельях кое- где мерцали жёлтые пятна света.

Брат Хуан, всё такой же молчаливый, встретил меня у входа в главное здание и молча повёл знакомым путём через крытую галерею, мимо фресок, изображающих страдания святых, по узкой лестнице на второй этаж.

Келья падре Антонио тонула в полумраке. Масляная лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Сам настоятель сидел в своём тяжёлом кресле, сцепив руки на груди, и, кажется, дремал. Голова его была чуть склонена набок, лицо в неверном свете казалось высеченным из того же известняка, что и стены монастыря — древнее, мудрое, непроницаемое.

— Эрнесто! — встрепенулся он, как только я переступил порог. Глаза его открылись мгновенно, словно он и не спал вовсе, а только ждал моего появления. — Рад тебя видеть!

— Я тоже рад видеть вас, падре. — Я поклонился и, по его жесту, опустился на стул напротив.

— Как прошёл день? — спросил он, впиваясь в меня взглядом. — Встреча?

— Всё, как вы и говорили. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Мне предложили восемнадцать вакерос. Возможно, помогут деньгами, но вряд ли.

— Кто предложил?

— Эусебио Эскаланте Бейтс.

— А, — падре Антонио удовлетворённо кивнул, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Это мой старый знакомый. Я разговаривал с ним накануне. Старый лис, но дело своё знает. Если он дал слово, то даст и людей. Больше никто не подходил?

— Нет, к сожалению. — Я покачал головой. — Я разговаривал с дядей и с доном Бейтсом. Ещё присутствовал при нашем разговоре Хосе Мария Понсе Солис, но он только присматривался ко мне. Ничего не предлагал,