сказала навь и развернула Ваську к себе. Красивое по людским меркам лицо. Черные в хилеющем свете лучины волосы. Васька мог бы подумать, что это женщина, если бы нос его не заполнила вонь болотной няши. – Про этого паскудыша ты говорила?

Из-за полатей кто-то согласно пискнул, а через миг оттуда показалась мышь.

Васька тут же понял, чьих это лап дело. Кто выкопал чеснок, изгрыз в лоскуты кукол-лихоманок да лишил хату прочих оберегов. Если бы не паралич, он бы спросил, за что она так с ним? Но то ли мышь вопрос этот в глазах его прочитала, то ли ей не терпелось позлорадствовать – так или иначе, запищала она, говоря о куда большем, нежели он хотел знать.

И был таков ее сказ.

В цветене болеющий Муркой Васька поймал мышь, приходившуюся ей мужем. Для него это было очередным подарком любимой, для мыши же стало горем лютым. Поклялась она тогда, что отомстит, и тут услышала в ночи песню с речки. И песнь та скорбью своей поманила к себе, как что-то родное. Сидела у берега мавка и пением оплакивала убитую дочь. Той же ночью решили они объединиться во мщении.

Все время, что жила мышь под этой крышей, кипела в ней злоба да выстывала месть.

Сегодня притащила она в дом травинку, что дала ей мавка, и подложила домовому в снедь. Трава та редкая, растет только на костях младенцев, которых матери собственноручно топят и которым дно речное могилой становится. Мавка эту травинку водяного уже давно приметила, а на седмицу назад речному духу горло перегрызла, отчего Сейм на день зловонным сделался – кровь его долго в ничто не обращалась.

От травы той черти годами спят. А домовой лет через сто пробудился бы. Но впущенная в дом мавка имела на него иные планы. Влила спящему в рот настойку из слез алконоста, которому прошлой ночью заживо все перья выщипала прежде, чем утопить. От настойки домовой проснулся. Мавка схватила его за голову и медленно сжимала до крика, до влажного хруста, пока не чавкнуло в холодной руке.

– Сладко так чавкнуло. И кричал он сладко и долго. Дидятко ревело от его крика. Домовенку я отомстила. Я ж тогда в окно видела, как он мою доченьку задушил. Но обереги клятые не позволили вмешаться. Сегодня – ночь отмщения.

Мышка запищала, что, убив домового, мавка спряталась в печь, как раз перед тем, как в хату вошел Васька. И пока он за печкой смотрел, как домовой исчезает, она вылезла на крышу через дымоход и позвала покормиться криксу, которая днями кружила у хаты в надежде улучить возможность отведать Никитку.

Услышав упоминание о себе, крикса захохотала, после чего снова прильнула мордой к животу младени.

– Тебя за дверь вышвырнули, а она к колыбельке сразу. Да в колыбельке этой пеленашка поганая лежала. От ужаса бедную аж в потолок подкинуло и размазало по нему. Я пеленашку за полати выкинула, а она, – мавка кивнула на мышь, – расправилась с куклой клятой.

Мышка снова запищала, хвастаясь, что злыдням еще днем в ведро дорожку показала. Они так-то и не надобны были, но чего бы и не помочь навьям несчастным? Сегодня она им поможет, завтра – они ей. Эта хата – лишь начало. Скоро все село станет царствием навий с мышами, а люди будут им прислуживать.

– Васька! Сатана черна! – закричал Иван, наконец-то повернувший голову и увидевший висящего в воздухе кота. – Я тебе…

Договорить он не успел. Хмельной шиш плюнул ему в очи и в свободное от злыдня ухо.

– Подывысь на полати. – Иван повиновался его писклявому голосу. – Бачишь, там твоя жинка в раскаряку лыжить пыд сосидом. Чуешь, як стонэ? Срамота. Совсим стыд потеряла. Муж у хати, а вона с сосидом любыться. Что люды казать будуть? Ох, позор на твои голову, Ванька, ляже. Смиятися над тобой будуть да плюваться в твою сторону.

Иван смотрел залитыми слюной глазами и видел, как пыхтит на Марусе молодой сосед Данила. А забитым слюной ухом слышал женины стоны.

– Ах ты ж сука блудливая!

– Да шо ты словамы их, Ваня. В сенях сокира стоить. Ты возьмы еи да обухом посильнее…

Иван кое-как поднялся на непослушных ногах и кривой походкой двинулся в сени. Маруся все плакала, кормя навеянным горем злыдня. Не слышала она ни плача сыночка, ни шагов мужа, ни ругани его.

Мавка повернула Ваську к полатям, чтобы он увидел, как хозяин занес топор над хозяйкой.

Но тут распахнулась дверь, впуская в хату домовых со всего села. У каждого в руках было по мечу размером с маленький ножик. Десяток домовых прыгнули на Ивана. Случись это на секунду раньше, не хлюпнула бы голова Маруси, расколотая топором.

Дюжина мечей вонзилась в хмельного шиша. Засвистело, и полетели во все стороны отрубленные его кусочки. Ни один не долетел до пола, осыпались пылью.

Крикса отпрянула от младени вверх, снова подернув собой потолок.

А потом лучина затухла, и в хате воцарилась тьма.

Васька почувствовал, как разжались пальцы на загривке. Приземлился на лапы. Видя в темноте лучше большинства присутствовавших, прыгнул в колыбельку и накрыл собой Никитку.

Звенели мечи, стонали злыдни, кричали домовые: кто в кураже битвы, кто от боли, когда мавка давила их, точно перезрелые сливы.

Ночница плюхнулась с потолка, обернулась мышью летучей и уже вылетела было из хаты, когда вцепились в нее лапы Хвостика. Хрустнула в его пасти голова. Обратно в навь она превратилась лишь затем, чтобы отправиться вслед за хмельным шишом.

Мавка верещала, когда ее находил очередной меч.

Васька решил, что дитятку больше не угрожает ничего, и выглянул из колыбельки. Увидел домовых, почти слепой толпой рубящих мавку. Увидел Хвостика, наблюдавшего за этим у двери. И увидел покрытую шерстью руку, что высунулась из сеней. Васька громко зашипел Хвостику, но было поздно. Рука схватила того за хвост. И пока Васька бежал на помощь другу, черт вошел в хату и со всей силой приложился визжащим Хвостиком о стену.

Васька прыгнул, вцепился черту в морду, царапнул, вгрызся. Ощутил смердящую горькую кровь. Почувствовал боль чуть ниже шеи, хруст и полетел через всю хату, превратившуюся в поле брани.

Упал. Боли почти не было. Попытался встать, но лапы больше не слушались. Все тело отказалось подчиняться.

В углу загорелась икона, вновь наполняя хату светом.

В это время черт, размахивая мертвым Хвостиком, точно булавой, принялся бить домовых. Мавка больше не верещала. Смеялась злым смехом. От иконы пламя медленно поползло по стене.

Откуда-то появилась мышь