– А ну, руки, руки! Руки убери! – кричит. – Вы нам Аляску сначала верните!!! Тогда поговорим!!! А то вы нас за свиней держите! Вот ты, небось, думаешь, перед тобой свинья пьяная?! А я тебе в рыло сейчас дам, и посмотрим, кто из нас свинья!

– Да я при чем? – удивляюсь. – Я ж не американец. Я корреспондент районного канала, могу удостоверение показать…

– Знаем мы, сука, вас, корреспондентов! – грозит пальцем мужик. – Вы там все шпионы и диверсанты американские! Ты иди музей снимай, корреспондент! Балет снимай! Космос наш снимай! Но ты ж специально в задницу приехал, в грязь! Верно? И врешь мне, будто корреспондент. А я же вижу тебя насквозь: вам же нас обосрать хочется, в дерьме извалять! И рассказать потом всему миру, что мы в дерьме живем и ничего не понимаем! Да? А мы же, сука, все понимаем! И терпеть не будем! На тебе, сука, на…

Мужик вдруг бросается вперед и бьет мне в лицо кулаком. Но кулак проходит сквозь меня, и сам мужик пролетает насквозь и от неожиданности падает лицом вниз на дрова.

– Снято! – удовлетворенно произносит Скотт, опуская камеру.

– Возьми еще крупно лицо и двор, проезд общим планом, я потом нарежу, – деловито говорит Тони, помечая в своей папке.

– Ребят, – говорю потрясенно, – может, пойдем уже? Нам еще домой лететь сколько…

– Конечно, – соглашается Скотт и бросает под забор камеру, поглядев на нее с недоумением. – Нам же еще в областной центр надо, тротуары поломать и лампочки в подъездах побить.

И мы идем по деревне, мимо покосившихся домов, мимо церкви с облетевшим куполом. А на куполе уже строительные лестницы, строители матерятся, новые листы приколачивают. А мы идем по дороге, мимо нас едут грузовики с сеном, потом по полю, потом через березняк – и вот уже за деревьями каменные пятиэтажки, а какие-то люди с детьми жарят мясо прямо посреди тропинки, и я оглядываюсь назад, где Скотт и Тони, но вдруг спотыкаюсь обо что-то мягкое и с размаху падаю лицом вниз.

И мир вдруг переворачивается – словно занавеску в ванной отдернули, окатили паром и кипятком из душа, и снова задернули.

И вокруг полумрак.

Я переворачиваюсь на спину и чувствую, что лежу на матрасе. Глаза привыкают к темноте, и я вижу высоко над собой металлический свод машины Юнгерваффе. Поднимаюсь… – и вдруг изо всей силы ударяюсь лбом об этот металл, потому что он прямо над матрасом. Падаю на спину от боли… и снова мир переворачивается, и вот я опять в березняке, и надо мной стоят испуганные Скотт и Тони.

Я вскакиваю перед ними. Из рассеченной брови кровь капает на матрас. Матрас лежит в лесу прямо у тропинки. Он такой же как наш – узкий, только полоски на нем другие: белая, синяя и красная…

* * *

После возвращения у нас всегда информационный карантин. Это когда тебе показывают кучи мусора – комиксы, знаменитые мюзиклы, старые кинокомедии, новостные ленты, и так день за днем. Задача – понять, изменилось ли что-то в мире после твоего возвращения. Говорят, иногда месяцами гоняют. Но нас гоняли всего три дня, потому что в юнгере мы сделали мало. Не считая врезавшегося самолета, за это мне влетело.

В карантине тебе дают, конечно, не сами материалы, потому что не отсмотреть заново все сериалы. Дают, я бы сказал, шпаргалки. В Пентагоне это называется выжимкой. То есть вместо книги – конспект на три абзаца. А вместо эпохального фильма тебе дают, например, его смешной пересказ в стендапе на полторы минуты. Там, конечно, все не так, но, если что-то изменилось в мире, ты сразу поймешь: что-то тут не догоняется.

Я этого не понимал, пока сам не наткнулся. Шел уже третий день, голова пухла от информации. Материал-то для нас отбирает целый научный институт, но по каким принципам – не понять. Смотрю, значит, мультик детский. Раньше про него не слышал. Дурацкий – не то слово. Зомби там какие-то, пони, злой кальмар раскачивает парусник с мышами, и тут раздается писк: «Хьюстон, у нас проблемы!»

Стоп, говорю. Комиссия сразу насторожилась – впервые за три дня я попросил остановить материал.

– Вторую мышь ведь не Хьюстон зовут? – уточняю.

И тут раскрывается дверь в ад. Мне объясняют, что это знаменитая фраза из нашей американской космонавтики, потому что у нас были проблемы с Луной. А я вот что-то не помню, чтоб до моей вылазки в юнгер у нас были проблемы с Луной. А оказывается: проблемы были, на Луну мы вышли с трудом. Потому что русские были в космосе тоже. Русские в космосе, вы это слышали?

Мне даже сперва не поверили. Ну да, говорят, русские тоже в космосе. Луноход и первый космонавт русский…

Я аж подпрыгиваю. Вы сдурели?! Какой первый космонавт русский, вы о чем вообще?! А как же Гарри?! Первый в мире спейсмен, великий американский космонавт Гарри!

Как они запаниковали! Нету в этом мире первого американского космонавта Гарри! Вообще! Ни фильмов, ни мюзиклов, ни упоминаний – вообще ничего! Я им начинаю анекдоты рассказывать про Гарри, ну все эти пошлые, старинные, – а им вообще не смешно!

В общем, созывают срочное совещание. Фред, Мартин, наши все. Эксперты, Пшенецки тут, конечно, трясет щеками. И я вижу, все не на шутку перепуганы. И я тоже, потому что вдруг это из-за моего F-35 американская космонавтика свои позиции сдала? И кому! России! Они ж автомобиль свой сделать не могли никак, а теперь, оказывается, первый в мире космонавт – русский парень Алексей Гагарин. Но это не точно. Потому что Пшенецки нашел вторую кучу источников, где он – Юрий. Юрий Гагарин, а не Алексей. А вот это уже точно значит, что история поменялась только что, по юнгеру до сих пор ходят волны, и современники сомневаются, Юрий или Алексей. И можно измерить число упоминаний того и другого и высчитать какую-то медиану. Которая покажет, когда и в каком месте возникла история и пошло ветвление…

И вот сидят эксперты по России во главе с Пшенецки и обсуждают. Алексей Гагарин, Алеша, Алешенька, богатырь. Улыбка Алеши. Мать Алеши. Памятник Алеше стоит над горою. Как родной в культуре России, – говорит Пшенецки. А вот Юрий Гагарин – Юрка, Юра, мало коннотаций.

Тут старик Мартин подает голос: а что означает на русском Юрка?

Пшенецки, конечно, надувает щеки и начинает разглагольствовать. Видите ли, какое дело. По сути своей русские ведут род от степняков.