Уголки его губ приподнимаются, и в этой кровавой улыбке столько упрямства, что меня обжигает изнутри. Я наклоняюсь к нему еще ближе, почти касаясь лбом его лба, и чувствую, как внутри меня все рвется и кричит от боли, когда его ладонь медленно поднимается и ложится на середину моей груди. Его пальцы дрожат так сильно, что мне кажется, он держится из последних сил, а под его рукой без остановки бьется это страшное сердце, которое я все еще не могу принять, потому что каждый его удар разрывает меня и отзывается глухим гулом во всем теле.

— Я все равно… дочитал тебя. И конец… все равно… люблю.

Его ладонь медленно соскальзывает с моей груди, и я остаюсь одна посреди этого поля, среди мертвых, среди того, что сделала своим сердцем. Теперь, когда оно бьется, я понимаю, что боль — не делает тебя сильнее.

Боль — это то, что убивает все вокруг.

***

Тишина такая, словно сам воздух сжался, остался только гул в ушах, и сердце, что все еще не хочет замолчать. Снег медленно падает на лица, на тела, на мои руки. Он застывает на коже, не тает. Белые хлопья ложатся поверх грязи, закрывают раны, в надежде стереть следы того, что произошло здесь.

Ветер сдувает мне на лицо замерзшие пряди волос — я не двигаюсь, только держу Каина, его голова лежит у меня на коленях. Провожу ладонью по его волосам, счищаю грязь, кровь, и не могу остановить это движение. Пальцы осторожно касаются его виска, щеки, губ. Все, что хотела сказать — не успела. Все, что могла бы сделать, сделала слишком поздно.

Я медленно наклоняюсь ниже, ловлю его лицо в ладонях. Кожа его холодеет под моими пальцами, я стираю с него капли снега, размазываю грязь и кровь, не думая о том, что ничего уже не изменить.

Не могу плакать — не умею, никогда не умела. Но вдруг чувствую, как что-то тяжелое собирается в уголке глаза. Серебристая слеза медленно скатывается по щеке и падает прямо на окровавленные губы Каина.

Эпилог

За окном приближается рассвет. В доме тихо, как всегда. Только ветер касается стен, и печь, оставленная с вечера, еще держит теплое дыхание углей. Запах дерева — сухого и чуть горького смешивается с холодом, что тянется с порога. Я медленно двигаюсь по кухне, боясь разбудить эту тишину.

Нарезаю хлеб тоньше, чем обычно. В заварочный чайник кладу щепотку листьев, заливаю их водой, ощущая тонкий пар, что на миг касается лица. Ставлю две кружки на стол и ломти хлеба, слегка сдвигаю сахар, чтобы было на одинаковом расстоянии от обеих тарелок. Сегодня ставлю еще одну маленькую миску с медом. Не помню, чтобы раньше так делала, но кажется правильным.

Сажусь, складывая руки на коленях. Жду.

Слышу шаги на крыльце — чуть тяжелее, чем в прошлый раз. Скрип досок под весом, короткая пауза у двери. Мое сердце бьется ровно, будто знает этот ритм наизусть.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Такой, каким помню, когда в его взгляде не было усталости. Волосы немного растрепаны, щеки румяные от утреннего холода. Я смотрю на него, не двигаясь, боясь спугнуть этот миг.

— Ты рано сегодня, — говорю я, и сама удивляюсь, как легко это звучит.

— Хотел успеть к тебе до рассвета, — отвечает он, закрывая дверь. Он сбрасывает плащ на спинку стула, и мне нравится, как просто он это делает, словно для него нет ничего важнее, чем оказаться здесь.

Каин подходит ближе, и я чувствую запах свежего воздуха на его одежде. Его ладонь тянется к моему лицу, касается щеки, большой палец скользит по скуле. Холодно, но в этом прикосновении больше тепла, чем я когда-либо умела принять.

— Ты не спала.

— Не хотелось. Иногда мне кажется, если засну — все исчезнет. Здесь, пока я не сплю, ты всегда приходишь.

Он садится рядом, стул скрипит, дыхание его становится ближе.

— Я всегда буду возвращаться, — говорит он, не отпуская мою ладонь. — Пока ты ждешь. Пока я могу тебя найти.

Я накрываю его руку своей. Мне больше не надо делать вид, что мне все равно. Не надо быть эридой, которая не умеет держаться за чужое тепло.

— Я накрыла на стол, — произношу вдруг, чуть растерявшись. — Хлеб, мед, чай. Все как ты любишь.

— Ты даже про мед вспомнила, — он тихо улыбается, разглядывая стол. — Значит, все-таки слушала. Даже когда делала вид, что все равно.

— В прошлой жизни я не делала для тебя таких простых вещей, — говорю я, и вдруг в горле что-то застревает, слишком остро.

— В прошлой жизни мы много чего не делали, Селина. Но теперь у нас есть целая вечность, чтобы успеть все, что тогда упустили.

— Вечность, — повторяю почти шепотом. — Вечность только потому, что я… что мое сердце… если бы не я… если бы оно не…

Он мгновенно накрывает мое запястье.

— Даже не смей об этом думать, — произносит он тихо, но твердо. — Не смей думать, что ты виновата. Все, что случилось… это был и мой выбор.

Он делает паузу, обхватывая руками мое лицо, разворачивает меня к себе, чтобы я посмотрела на него, а не на собственные сомнения.

— Ты не убила меня. Жизнь сделала то, что должна была. А вот то, что дала твоя последняя капля… — он улыбается мягко, почти нежно, — она дала мне дорогу сюда. К тебе.

Я смотрю ему в глаза чувствуя, как к глазам подступает слишком многое — то, что я никогда не позволяла себе в мире живых.

— Но если бы я не…

— Селина, — он наклоняется ближе, так, что его лоб почти не касается моего. — Я ни о чем не жалею. Ни о поле боя. Ни о последнем дне. Ни о том, что умер. — Он тихо выдыхает, теплым дыханием касаясь моей щеки. — Потому что все это привело меня сюда. К тебе. И если это называется смертью… то она оказалась куда лучше той жизни, в которой мы жили.

Я закрываю глаза на секунду, позволяя себе прижаться к его щеке.

Он говорит так спокойно, будто все действительно правильно. Будто я не ношу в себе эту вину с того дня, как услышала его последний