чему-то настороженно, будто готова была вспорхнуть немедленно по первому знаку. Но в комнате царил полумрак, было совсем тихо, как на дне морском – ни знаков, ни намеков. А из звуков доносился только торопливой скороговоркой ход часов на стене, да и то тогда лишь, когда она заставляла себя его услышать.

Просидев так какое-то не отмеренное время, соотнося и совмещая себя с пространством, в какой-то момент она почувствовала свое с ним тождество. Это было ее место, которому она соответствовала, которое соответствовало ей. Она была спокойна, она дышала полной грудью, воздух наполнял ее легкие, время проницало сознание, дух не ощущал преград. Ни больше, ни меньше.

Тогда Тамара потянулась и взяла гитару. Она достала ее из чехла, обняла, провела пальцами по изящным обводам, коснулась струн. Сразу поняла и оценила, какой это отличный инструмент. Старинный, работа хорошего мастера. Даже подстраивать не нужно... Разве, чуть-чуть...

Впервые за много-много дней ей захотелось петь.

Тамара взяла несколько пробных аккордов. Звуки задрожали, поднялись упругой волной, наполнили комнату до краев. Она стала перебирать струны, из-под пальцев ее потекла, просочилась нектаром мелодия, прекрасная, чистая, пронзительно холодная, как тот простор, в котором она родилась. Тамара припомнила слова и, вторя музыке, зашептала их...

И вдруг, похолодев от внезапной догадки, откинулась назад, отложила гитару в сторону. Шептать – это все, на что она теперь была способна. Голоса не было. Ее чудесный голос, глубокий бархатный контральто пропал, исчез, заместился ни на что не похожим хрипом.

Мой голос, думала она и повторяла в какой-то прострации, голос мой! Она обращалась к нему, как к живому, как к отдельному разумному существу, вдруг проявившему себя неразумным. Звала, призывала! Он не откликался. То ли не слышал ее, то ли ушел в несознанку.

Голоса, того, который для пения, у нее больше не было. Тамара снова почувствовала себя брошенной, обделенной, осиротевшей. Наверное, так мучается человек, лишившись чего-то сопоставимого, части себя, например, руки. И того даже хуже, потому что голос, во всяком случае, в ее ощущении, был ее большей частью. И вот его не стало. Как теперь жить? – спрашивала она себя. Как жить?

Какой ужас! – пугала она себя, называя по имени случившийся кошмар.

Напрасно пугала, потому что не боялась, не понимала, что следует. И ощущала не страх – была обреченность, и было оцепенение. Хотя лучше бы ей, наверное, все же испугаться. Ведь голос был не просто ее частью, казалось, неотъемлемой, но и еще очень он нравился Сереженьке, вот что. А как теперь все повернется? Как он отнесется к тому, что любимого им голоса у нее больше нет? Вот ведь в чем вопрос. Без голоса она теперь другая. Какая? Что в ней изменилось? Это ей самой еще предстояло узнать. Но, Сереженька... Не разлюбит ли он ее такую?

Она ничего не знала, ни к чему не была готова. Так ей казалось. Но все уже случилось, и ничего было не исправить, оставалось одно – ждать последствий. И надеяться, надеяться...

Вот в этот миг она поняла, ощутила по холоду и проступившей изморози в душе, что на самом деле означает зима, которая без края и без конца. Читай, без надежды. Ооооо! Беспросветность, неизбывность. Стылая ледяная пустыня.

Долго еще после, пока не распылились, пока не отпустили ее колодки первого шока, она сидела неподвижно, уставившись невидящими глазами в беспроглядную тьму, поглотившую Урушалимку за окном. А потом, из той, видимо, темноты, или еще откуда-то, к ней пришло понимание: а ведь она сама обменяла свой голос на дар исцеления. Да-да. Известно же, что ничто не дается бесплатно. И то, и другое, – певческий голос и дар врачевания – свойства практически равноценные, если судить и сравнивать по абсолюту. И то, и другое – и счастье, и величайшая тяжесть, и ответственность одновременно. То на то и будет, если обменивать. Не она ли сама хотела помогать, лечить? Не она ли? Вот, получай. Но не просто так, а за конкретную цену.

Что ж, она согласна! А если ее голос еще и плата за то, чтобы Сергей вернулся – она счастлива его отдать! Пусть так и будет. Лишь бы так и произошло, без обмана... Ведь, если на то пошло, она и жизнь свою положить готова за возможность обнять любимого. Да, даже так: обнять – и умереть.

Выбор сделан, решила она, выбор сделан. Собственно, он был сделан раньше, не вполне осознанно, но теперь ей стало это окончательно ясно. То есть, она поняла, что обратного пути больше нет. Теперь, если она даже захочет отыграть назад, от всего отказаться, вернуться – уже не сможет. И вот к этой предопределенности, так похожей на обреченность, ей еще надо было привыкнуть.

– Вот и ты, Голованова! – таким возгласом еще через неделю встретил ее, вернувшуюся на работу, новоиспеченный зав. отделением доктор Апокоясов-Ширшов. – Наконец-то! А мы здесь совсем зашиваемся! Без тебя, как без рук, понимаешь, больных лечить некому. Никаких, понимаешь, чудес и внезапных исцелений.

– Я тоже вас рада видеть, Станислав Павлович, – ответила Тамара. На удивление спокойно она восприняла атаку Апокоясова-Ширшова, сдобренную в его особой манере толикой фиглярства.

– Правда? – удивился доктор. – Ну-ка, зайди ко мне в кабинет. Разговор есть.

Он пропустил Тамару вперед, зашел сам следом и плотно притворил дверь. На ключ, как в прошлый раз, запирать не стал. Так же он сел за стол, однако Тамара осталась стоять. Станислав Павлович взял ту, памятную ручку, принялся вертеть ее в пальцах. Потом бросил ее на стол. Интересно, спина у него зажила? – мелькнуло у Тамары.

– Тут внезапно выяснилось, что у тебя имеются покровители, – начал разговор зав отделением. – Высокие.

– Не знаю, о чем вы, – Тамара пожала плечами и сложила руки на груди защитным жестом. – Я никого не просила за меня заступаться.

– Допустим. Но, в любом случае, обстоятельство это меняет ситуацию.

– Я так не думаю, – возразила Тамара. – У меня к вам претензий нет.

Доктор, скривившись то ли недоверчиво, то ли брезгливо, молчал. Посверкивая очками, сверлил медсестру взглядом.

– Ждешь извинений? – спросил, наконец. – Их не будет, Голованова. Ты девушка неуступчивая, понимаю. Бывает и такое, редко, но бывает. Дело в том, что я тоже люблю настоять на своем, так что, считаю, мы оба друг друга стоим. А ведь все могло быть иначе. И еще может быть. Я готов. Как