не отвечаю, просто смотрю, впитывая это прощание, как в последний раз и резко разворачиваюсь. Делаю шаг к воротам — еще один, и вдруг Каин резко, почти отчаянно хватает меня за руку. Я оборачиваюсь, успеваю увидеть, как сжимаются его челюсти, как в глазах вспыхивает что-то слишком личное, чтобы его можно было спрятать за королевским равнодушием. В следующую секунду он тянет меня к себе, не оставляя времени ни на сомнения, ни на сдержанность. Его губы впиваются в мои, рука крепко сжимает мое запястье, вторая ложится на затылок, не давая отстраниться. Я замираю, впуская этот поцелуй как последний вдох. Его рука прижимает к себе, и я чувствую, как от него идет боль. Боль за все. За отца, за корону, за меня, за сейчас, когда мы оба выбрали быть чужими друг другу. Пропускаю эти чувства сквозь себя, очищаю, растворяю внутри этот жар, превращая его во что-то иное — спокойное и чистое. Тянусь к его губам, ловлю дыхание, возвращаю этот прохладный поток обратно через поцелуй, через тесное слияние, позволяя ему почувствовать собственную силу. Его губы ловят мои, вдыхая этот прохладный, чистый вкус.

Каин отпускает меня только тогда, когда дыхание срывается с губ.

— Беги, Селина, — выдыхает он хрипло.

Его рука отпускает мою. Я делаю шаг к воротам и больше не оборачиваюсь. За спиной только ночь, мокрая трава под ногами, а в груди — эхо его голоса: Я еще не готов носить твое имя как боль.

Глава 37

Встречать своих странно, когда ты больше месяца провела на чужой земле. Люди наверное, бросились бы друг другу в объятия, радовались бы самой мысли: «ты жив, ты вернулся, ты нужен». Говорят, есть у них это чувство — скучать, ждать. Мне оно незнакомо. С эридами все иначе.

Лаэр встретил меня с привычной ухмылкой и цепким взглядом, скользящим по свежим синякам на моих руках.

— В этот раз ты вляпалась куда глубже, чем обычно. Если решила собрать коллекцию шрамов, могла бы предупредить, я бы приготовил новые мази. Хотя, судя по твоему виду, ты и без меня справляешься или тебя теперь лечат человеческими способами?

Эсса, с ее тяжелым шагом и прямым взглядом, вовсе не «скучала». Ее вечно раздражал мой способ возвращаться с охоты не той тропой, которой уходила. В ее глазах я уже умирала трижды. Сначала, когда попала в ловушку людей, потом, по слухам, рухнула с башни, и наконец, когда она встретила нас в лесу, она была уверена, что Каин и Теоден не оставят меня живых.

— Ну и кто из нас теперь чемпион по выживанию? И найди мне того мужчину, который тогда у меня лук отобрал, я ему пару слов должна. А еще… — она щурилась, вспоминая, — его чувства были очень сытными, Селина, но мне кажется, его особенно заводило, когда я держала его за шею. Может, надо повторить? — усмехалась, как если бы ничего важнее в ее мире и не было.

Наставник Орвин встретил меня строго.

— Ты угодила в ловушку, Селина, — голос хрипел, как всегда, когда он говорил про дисциплину. — Не отбилась, не выбралась. Если хочешь жить дальше, не допускай такого снова.

Ривен на удивление был единственным, кого я действительно хотела видеть. Он не делал вид, что все в порядке, не спрашивал, как я держалась в темнице. Просто был рядом, просто кивал, с какой-то своей тихой поддержкой. Он был по-настоящему удивлен тем, что новый король Веларрона сдержал слово и отпустил нас.

Когда мы вышли за пределы замка посреди ночи, еще не веря до конца, что нас действительно отпустили, Ривен мимоходом, бросил:

— Ты знала, что тот парень, друг принца… кажется, Теоден? Он приходил ко мне, когда я еще был под надзором в охотничьем доме. Спрашивал, как можно было бы незаметно подкормить тебя имфирионом, чтобы ты не умерла от голода.

Оказалось, тот лекарь, что сделал мне укол — ввел имфирион, взятый из Ривена. И я вдруг поняла всю простую, почти жесткую точность этого хода. Каин приказал бросить меня в темницу и на самом деле не приговаривал меня к смерти, а спасал. Оставил лазейку. Не отправил на площадь и не дал сделать из меня зрелище. Все это время, пока все думали, что я умираю от голода, он держал за мной право на другой финал. Свой.

Я стою в стороне от остальных, слушая их голоса, вижу, как Эсса перебрасывает ремень сумки через плечо, как Лаэр хмурит лоб, рассматривая зажившие шрамы на моей руке и щеке, как Орвин снова отворачивается к оружейной стене. Все кажется правильным, но внутри что-то не на месте, непонятное, как если бы кость срослась неправильно.

Почему? Почему от этой мысли — от его поступка, от этой неуклюжей заботы у меня вдруг начинают дрожать руки? Не от голода и не от страха. А от того, что он мог, по-настоящему мог сделать это со мной. Казнить, стереть, вычеркнуть. Но вместо этого Каин выбрал путь, где я выжила, потому что он так решил.

Воздух застревает в горле. Я не благодарна. Я не злюсь. Я просто не понимаю, почему этот поступок болит в груди больше, чем все мои шрамы.

***

Обитель Луциора встречает меня пустотой. Стены кажутся еще выше и шире, чем раньше, а сквозь большие окна льется утренний свет. В самом центре стоит круглый стол, за которым не раз решали, кто будет жить, кого бросят в озеро, а кому дадут место в Книге Памяти. Я вспоминаю, сколько раз стояла в этом зале рядом с Верховным после очередного приговора. Сколько раз слышала его распоряжения. Я убирала тех, кто стал ненужным, сама участвовала в казнях на озере, толкала в спину тех, кому было велено умереть за нарушение порядка и долга. Эзар смотрел на меня каждый раз одинаково, зная заранее, что я выполню все, что он скажет. Я была для него удобной, послушной, не спорила. Все происходящее здесь всегда казалось мне чем-то обычным, частью службы. Только теперь, возвращаясь в эти стены, я понимаю, сколько всего здесь уже случилось по его воле и по моим рукам.

Дверь на балкон открыта, в помещении гуляет сквозняк. Эзар стоит у окна, держа голову ровно, ладони крепко сцеплены за спиной. Видно, что он полностью спокоен, все под контролем, никакого напряжения, ни одного лишнего жеста.

— Ты быстро вернулась