в поле, а сделать это, оставаясь на правом берегу Вислы, не выйдет. Мы должны переправиться на левый берег и угрожать столице с земли, не будучи отрезаны от неё водной преградой.

— Вы же помните, как Кмитич с Козигловой порубили на переправе через Буг два полка наёмной пехоты и разогнали три тысячи выбранцов, — привёл набивший уже оскомину аргумент Ходкевич. — У Оссолинского достаточно войск, чтобы проделать почти то же со всем нашим войском. Даже если по вашему совету мы выберем несколько переправ, что помешает ему ударить по нам?

— Тот же Кмитич со всей нашей лёгкой конницей, — напомнил я, — и Лисовский. Но кроме того, надобно продолжать строить здесь, на этом берегу, осадный лагерь со всем возможным шумом. Нагнать побольше людей из лановой пехоты. Немного пушек из самых старых и ненадёжных оставить в нём. Пускай из Варшавы глядят, как мы здесь, в Праге, обустраиваемся всерьёз и надолго, и считают, что мы ждём каких-нибудь подкреплений. Из Литвы ли или от казаков. Ну а мы же ночью покинем осадный стан и скрытно уйдём подальше. К тем переправам, что уже были намечены ниже по течению. Оссолинского задержат Кмитич с Лисовским, дав нам время и возможность переправиться на левый берег. Когда же мы будем там, то отправим к ним гонцов, чтоб и они уходили.

— Опасный манёвр, Михаил Васильич, — покачал головой не до конца убеждённый Ходкевич. — Крайне опасный. Коли сорвётся что, или Оссолинский прознает о том, что мы переправиться решили — быть бою на переправе. И тогда нас Кмитич с Лисовским могут и не спасти.

— Всякая переправа, — поддержал его в который уже раз князь Януш Радзивилл, — суть великая путаница, в которой порой всякий порядок среди войска теряется, даже если её совершают не под огнём с другого берега. Ну а коли ударит на нас Оссолинский со своей конной ратью, тут армия наша может и не сдюжить.

— Но есть ли у нас выбор, панове? — спросил у обоих сразу. — Варшава на том берегу. Палить друг по другу из пушек мы можем очень долго, но без особого результата, Висла тут слишком широка. Рассчитывать всерьёз на помощь Сагайдачного или курфюрста тоже не стоит. Даже если они готовы подойти с подмогой, то слишком заняты сейчас там, где они находятся. А без тяжёлых пушек нам орудия из королевского арсенала на том берегу не подавить. Флота, чтобы организовать десант, у нас тоже нет. Что же делать? Стоять как хан Ахмат на реке Угре, не в силах переправиться, потому что королевское войско мешает? И долго мы так простоим? Обожрём всю округу так, что останется только корой с деревьев питаться, а потом уйдём, как Ягайло с Витовтом из-под Мариенбурга?

Вопросы мои били в самые больные места, и князю с гетманом нечего было ответить на них. Да, они не были согласны со мной, ведь план, предложенный мной, был весьма рискованным, и оправдается ли этот риск — никто не мог сказать. Вот только выбора у нас не осталось. Потому придётся идти на этот сумасшедший риск, ведь лишь он даёт нам хоть какие-то шансы взять Варшаву. К тому же это была возможность выманить короля с армией в поле для генеральной баталии.

* * *

Его величество с тревогой глядел на растущий на месте сожжённой Праги осадный лагерь мятежников. Каждый день король поднимался на одну из башен внешнего обвода городских стен Варшавы, чтобы лично посмотреть на врага через окуляр зрительной трубы. Пушки молчали на обоих берегах Вислы, а потому никакой опасности в таких визитах не было. Враг был слишком далеко, но пугающе близко.

— Они как будто собираются Прагу отстроить, — заметил его величество.

— Осада Варшавы дело серьёзное, — ответил ему всегда сопровождавший короля во время таких вот вылазок на стену Александр Ходкевич, — сходу её взять не выйдет. А этот московский выскочка, — так стали называть князя Скопина с лёгкой руки его величества, — более всего любит воевать от обороны. Это показывают все его битвы, даже под Смоленском он скорее вытеснял нашу армию с поля боя, нежели атаковал. Уверен, это не единственный осадный лагерь, который он возведёт, прежде чем решится приступить к настоящей осаде.

— И как же по вашему, пан гетман, — поинтересовался не слишком-то успокоенный его словами король, — он поведёт осаду? Мост через Вислу мы сожгли вместе с Прагой. Как он станет переправляться на наш берег?

— Думаю, для начала завяжет правильную артиллерийскую дуэль, — начал перечислять Ходкевич, — пушек у него для этого достаточно, и он вполне может обеспечить себе преимущество на конкретном участке нашей обороны. После этого на лодках, к примеру, переправит на наш берег несколько полков наёмной пехоты. Быть может, подкрепит их достаточным числом выбранцов, чтобы было кого подставить под первый наш ответный удар. А создав такой caput pontis,[1] постарается как можно скорее наладить переправу хотя бы и на месте прежнего наплавного моста. Место-то самое удобное. Станет переправлять пушки, чтобы как следует закрепиться на нашей стороне. К сожалению, Варшава стоит на левом берегу, что облегчает московскому выскочке задачу.

Король пожалел, что не встретил мятежников под Прагой, как собирался, а внял совету Ходкевича. Ещё не все подкрепления, на которые можно было рассчитывать, подошли к столице, да и штурмовать город врагу будет куда сложнее, нежели сражаться в поле. Внял ещё и потому, что большая часть кавалерии сейчас находилась на правом берегу, возглавляемая Оссолинским, а пехоты у короля было очень мало, к тому же известную часть её составляли выбранцы. А чего они стоят — его величество видел под Белостоком. Надави мятежники хорошенько, и лановые хоругви посыплются как карточный домик, увлекая за собой и тех, кто ещё мог бы держаться, но всегда готов поддаться общей панике, распространяющейся как лесной пожар.

Можно было соединиться с Оссолинским и дать бой мятежникам, однако его величество предпочёл внять совету Александра Ходкевича, позволив воеводе подляшскому действовать самостоятельно, и теперь королю казалось, что он совершил ошибку. Ходкевич был не только опытным военным, но и интриганом, что не сильно уступит даже епископу Гембицкому, и не хотел, чтобы рядом с королём оказался кто-то вроде Оссолинского — весьма искушённого царедворца. Тот ведь вполне мог бы потягаться с Александром Ходкевичем за булаву великого гетмана коронного, чего самому Ходкевичу бы очень не хотелось. Однако менять своё решение его величество не стал, и поздно, и не пристало это королю.

— Значит, нам остаётся только ждать, — сделал вполне логичный вывод Сигизмунд, — и отбивать атаки мятежников. Упредить их