Артур рядом со мной издает короткий, прерывистый выдох.

— Ты всё-таки жив, — шепчет он, и волна безумного облегчения озаряет его лицо.

Это экстренная пресс-конференция? Щелчки затворов фотокамер и характерный свист микрофона не оставляют в том сомнений. Раз уж в такой поздний час он изволил обратиться ко всей нации, дело принимает критический оборот.

— Считаю жизненно важным подчеркнуть: дабы священный мир восторжествовал над Злом, законы нашей державы отныне станут еще суровее и беспощаднее. Мы обязаны проявить абсолютную непреклонность, дабы вырвать с корнем — как и предрекали наши великие предки — существо, которое рождается вновь с единственной целью: сеять хаос и разрушение.

Хмурю брови. Речь словно написана под диктовку тех сумасшедших фанатиков-Жрецов. Его тон звучит уверенно и жестко, а на заднем плане взрываются восторженные рукоплескания толпы.

То, в какой манере изъясняется брат Артура, заставляет меня покрыться мурашками.

— Вырвать с корнем? — эхом повторяю я. Элайджа предостерегающе приподнимает ладонь, безмолвно призывая обождать: кажется, худшее еще впереди.

— Наше следствие неопровержимо доказало, что у Зла есть соучастники, и некоторые из этих тварей годами укрывались в самом сердце нашего дворца.

Сердце сжимает мертвая хватка. Он говорит обо мне, я знаю это наверняка… Скоро наши с Элайджей лица украсят те позорные бланки, что я видела в городе. Они запустят форменную охоту на ведьм.

— Я официально объявляю Лавинию Лайен и беглого узника по имени Элайджа сообщники в преступлениях Зла против человечества. Как таковые, они подлежат немедленной поимке и публичной казни. Каждому, кто доставит их живыми или мертвыми… гарантирована колоссальная награда.

Паника внутри меня разрастается с новой силой. Я знала, что этот час рано или поздно настанет, я ждала этого… более того, я была уверена, что нас давно приговорили. Лицо Элайджи далеко от невозмутимости, он слушает радио, полностью уйдя в себя. Разум подсказывает, что главная катастрофа еще впереди.

— Он не прочел письмо… — встревоженно бормочет Артур.

Эта весточка, содержание которой мне неведомо, кажется единственной нитью, связывающей Артура с реальностью. Он пошел на крах своего затворничества, рискнул шкурой, лишь бы доставить её в цитадель.

Даже если я стану умолять его открыть правду о написанном, он не проронит ни слова. Не сейчас, не после тех жестоких речей, что он выплюнул мне в лицо.

Вдруг Элайдже известен смысл этого послания… — Но список предателей на этом не исчерпан. — В эфире раздается секундная пауза, слышится шорох бумажного листа, затем Король вновь прочищает горло: — С глубочайшим прискорбием я вынужден констатировать, что злейшие враги всё это время находились ближе, чем мы могли предположить. Рантал Йиферд и его дочь Анджелина Йиферд, долгие годы с честью занимавшая пост Придворной дамы, обвиняются в содействии побегу и предоставлении убежища Злу.

Ощущение такое, словно меня заживо душат в петле. Эти имена болезненным набатом бьют по моим барабанным перепонкам. Этого просто не может быть.

— Завтра утром Руководящий совет официально вынесет смертный приговор за измену родине.

Острый клинок обиды с корнем вонзается в самую хрупкую, надломленную часть моей души. Трансляция резко обрывается, и я соскакиваю с дивана. Встречаюсь взглядом с Элайджей: вот о какой трагедии он предупреждал.

Запускаю пальцы в волосы, испуганно качая головой, пока дикое отрицание выжигает мне каждую мышцу.

— Это не может быть правдой!

Перед глазами вспышкой проносится силуэт военного фургона, забитого солдатами, который на бешеной скорости несся в противоположную от нас сторону — прямиком к дому Рантала. Проваливаюсь в липкий омут страха, дыхание становится рваным, а сердце колотится как безумное.

— Уймись. — Голос Артура лишь подливает бензин в этот адский пожар.

Невозмутимый и далекий, он кажется абсолютно безразличным к тому кошмару, что мы только что услышали. Придворная дама нянчила его с пеленок, Рантал приютил и вытащил из петли не один раз.

Но он застыл передо мной — холодный, недосягаемый, точно каменное изваяние.

— Уймись?! Он приговорил их к плахе! — Одно осознание этого лишает меня рассудка.

— Он не убьет их.

— Да перестань ты выгораживать этого монстра! — взрываюсь я.

Артур не двигается с места, буравя меня своими пустыми радужками. С каких пор он превратился в… это? Элайджа поднимается с кресла, сокращает расстояние и мягко поглаживает меня по плечу.

Внутри меня закипает дикая лавина эмоций: я балансирую на грани между яростью, паникой и удушающим омерзением. Не могу успокоиться, не в силах соображать, не могу поверить в происходящее.

— Этот монстр — мой родной брат, и он стоит выше всего на свете.

— О, это я уяснила слишком безупречно. Ты швырнул меня с моста в бездну, лишь бы остаться преданным ему. — Жгучая, вековая обида клокочет во мне. — Очевидно, ты бережешь остатки своей человечности исключительно для его шкуры, но этот человек, ради которого ты готов сдохнуть, только что обрек Даму и Рантала на лютую казнь.

Он недовольно цыкает языком, вскидывает глаза, и я вижу звенящую пустоту, залегшую в тех медовых ирисах, которые когда-то считала своим единственным домом.

— За всем этим стоит колоссальная государственная машина, Эдоардо не просыпается поутру с навязчивой мыслью просто так резать людей на плахе. Ты и близко не соображаешь, какие шестеренки приходят в движение, поэтому закрой рот и прекрати эту чертову истерику.

В наступившей тишине слышится лишь рваный шум нашего дыхания, прежде чем я принимаюсь яростно хлопать в ладони — устраивая ему шутовские, полные концентрированной желчи рукоплескания. Жесткая ладонь Элайджи перехватывает моё запястье, заставляя остановиться.

— Давайте не будем терять самообладание. Мы прекрасно знали, что они нанесут ответный удар, теперь нам остается лишь приложить все силы, чтобы… не допустить непоправимого.

— Я знаю наверняка, что Эдоардо не пойдет на их казнь, он в жизни не содрет ни единого волоска с Придворной дамы. — Эта его слепая, фанатичная уверенность выводит меня из себя. До крови вонзаю ногти в ладони, я в полном бешенстве.

— Великолепно, теперь-то мне стало куда спокойнее, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Его тяжелый взгляд буквально пригвоздил меня к месту:

— Ты долго еще планируешь перебивать меня и исходить злобой?

— Я еще даже не начинала.

Элайджа приподнимает ладонь, призывая к порядку:

— Ребята, так мы ничего не решим. Лавиния, прошу тебя, позволь ему высказаться.

Делаю судорожный вдох и выдох; плечи натянуты как струны, губы сжаты в тонкую линию. Горько киваю, хотя внутри меня всё клокочет от ярости.

— Я убежден, что заявленная им казнь не состоится, поскольку брат послал мне скрытый сигнал между строк. Он подчеркнул, что завтра утром приговор будет оглашен перед Советом, верно?

Элайджа согласно кивает.

— Тут два неопровержимых маркера: во-первых,