и тех, кто читает эти строчки, глядя через стакан с бурой жидкостью. Но пока встать с места он еще не решался. Может быть позже, когда Аэротаник взлетит.

На летном поле уже копошились другие люди – механики, в том числе и тот – выше описанный их коллега. Ходили вокруг, били почему-то гаечными ключами по различным частям аэроплана, в особенности по колесам. Решили добавить еще керосина, который подвезла на телеге, в серебристой цистерне, старая кобылка-кляча. Наконец все отвалили. Только один механик остался. Он приставил деревянную лестницу к носовой части Аэротаника, туда, где пока серебрились на солнце неподвижные лопасти пропеллера, забрался по перекладинам наверх и одним движением завел мотор, крутанув как следует холодную железку. Тотчас механик быстро отпрянул от винта и спустился вниз. Схватив одной рукой лестницу, он бегом бросился прочь, придерживая засаленный свой картуз за кривой козырек.

Из труб вдруг повалил белый дым мощными потоками, устремляясь в чрева воздушных шаров, которые от этого действительно быстро стали расправляться. Через каких-то полчаса Аэротаник предстал перед глазеющими зеваками и честными провожающими во всем своем великолепии. Четыре гигантских воздушных шара золотисто-чайного цвета над дымящимися черными трубами – потрясающее зрелище. Шары, к восторгу Оптимиста, заблестели в солнечных лучах, как он и представлял себе это загодя. Неужели все это скоро можно улицезреть еще и там, над головами, выше зданий, на фоне стерильного фиолетового неба?

– Не сейчас, так потом. Но полопаются, непременно полопаются, – пробурчал себе в усы Скептик.

Аэротаник сдвинулся с места сам, без лошадей и рогатых конюхов. Разгоняясь, он покатился по взлетной дорожке, неожиданно оторвался от земли и взметнул в небо. Ликованию оставшихся на земле не было предела. Но более всех счастливым себя чувствовал Оптимист. Вот он, его оптимизм, не подвел на сей раз. Вот так-то. И он чуть щуря глаза и чуть улыбаясь, чуть склонив голову и чуть повернув ее в сторону клетчатого приятеля, монотонно и как-то расслабленно (будто морфию выпил) начал:

– Ну что ж. Вот и все. Вот, пожалуйста, убедитесь, летит. Уже и колеса убрались внутрь. Так что прав я оказался. Вы ведь как будто утверждали обратное?

Скептик, невозмутимо, будто самому себе:

– Нет, нет.

– Простите, как нет?

– Не может быть!

– Что это не может? Летит ведь.

– Нет. Нет. Не долетит. Точно не долетит, рухнет по пути где-нибудь.

И тут он, чуть зевнув и не досмотрев красоты картины полета, направился к выходу. Оптимист взглянул на друга, затем на летящий Аэротаник, потом опять на приятеля и все-таки бросился за ним, что-то страстно доказывая на ходу. И опять он стал похож то на знак вопроса, то на восклицательный знак, будучи то справа от Оптимиста, то слева, то забегая вперед. Но тот шел прямо к выходу и никуда не сворачивал. Смотрел Скептик как всегда тоже только прямо, бормоча: «Не долетит. Нет, нет. И не сядет, точно не сядет. Рухнет где-нибудь».

Глава 9

Безоблачная синева накрыла куполом гигантский город Нью-Йорк. Кроме светила небо с утра было пустым – прозрачным и безоблачным. Но вот вдруг что-то все-таки замаячило. И это не было тучкой. Те, кто обычно не читают газет и вообще ведут обывательский образ жизни, стояли, разинув рты, и смотрели до боли в затылках в то самое нью-йоркское безоблачное синее небо. Они видели нечто летящее и не могли объяснить это видение. Летучий Голландец? Если бы они читали книги, то хотя бы эта мысль могла для начала прийти в их дурные головы. Но пустые их черепные коробки не могли родить ответа на появившийся вопрос. Впрочем нам-то что до них. Газеты надо покупать для иных, чем гигиенические, целей. Мы с этими людьми работать не будем. У нас тут, знаете, и генералы, и музыканты, и даже писатели с поэтами – прямо цвет нации. Мы с ними. Мы здесь на Аэротанике и смотрим сверху вниз на серые и черные дома необъятного грязного города, на все человечество. Мы видим сверху их разинутые рты с жвачкой, с остатками непрожеванной пищи и смеемся над невежеством и тупостью их владельцев.

Те, которые успели насмотреться на открывшиеся просторы, прогуливались по палубам Аэротаника. В бассейне уже купались мужчины и женщины в модных почти одинаковых полосатых купальниках. На женщин смотрели будто бы случайно гуляющие туда-сюда мужчины. На мужчин, однако, – никто не глядел (за это, правда, трудно поручиться). Один из тех, кто не интересовался мужчинами, представьте, был Том. Выбрался таки из того вонючего муравейника с надписью «Второй класс». Том одним своим глазом любовался совершенством этой части летающего парохода и всеми чудесами первого класса (в том числе и полосатыми женщинами), и у него между ушами пробежала даже такая мысль: если первый класс лучше второго, то детский сад, наверняка, еще лучше первого класса. Но на Аэротанике были только первый и второй классы, а детского сада, увы, не было. И, к счастью, не было ни третьего, ни всех остальных – старших классов. Их даже трудно вообразить – черви там что ли с крысами?

Но в дизайне этой части Аэротаника, представьте, было много не только роскоши, но достаточно было и чего-то этакого оригинального, например, заимствованного из сельских пейзажей. Вот, например, как раз тут же, недалеко от бассейна, выделялось некое сооружение – обычная деревянная будка с вырезанным на двери маленьким окном-сердечком. О, это было так мило и неожиданно – здесь среди облаков и нечто такое вот земное, простое и привычное. Именно к этому заведению сейчас быстрым шагом (почти бегом) направлялся полицейский (понятое дело, не один, а со своим каторжником, прицепленным к представителю закона наручниками). Открыв дверь с сердечком, страж порядка скрылся в туалете (проверка порядка? или нужда?). Будущий каторжник остался, по понятным причинам, стоять на улице. К сожалению запереться в туалете полицейскому не представлялось возможным из-за металлической цепи, находящейся между ним и каторжником. Дверь была прикрыта лишь до той возможной степени, которую позволяет толщина металлических наручников. С другой стороны, находящийся внутри полицейский мог быть спокоен, поскольку оставшийся стоять перед дверью каторжник всегда был бы готов предупредить пытающихся воспользоваться этой деревянной кабинкой, что она в данный момент занята, хотя и не закрыта на крючок.

– Эй вы там! Туалетом пользоваться еще нельзя! – это раздался крик одной полной стюардессы, которая была в общем-то еще не старая (тем более полнота сглаживает морщины). А здесь эта женщина оказалась благодаря родственным отношениям с первой женой второго пилота. – Летим над городом.