видел, как к нему немецкий солдат заходил и о чём-то с ним разговаривал. Незадолго до того, как вы меня схватили. Минут за двадцать-тридцать.

— Не может быть! — я нахмурился и потребовал: — Расскажите подробнее!

— Я уже собирался уходить, думал, ничего интересного сегодня не будет, и тут вдруг из леса выходит немец. В форме, при оружии. Подходит к будке, стучит. Стрелочник открывает, тот заходит. Минут через пять выходит и уходит обратно в лес. А потом меня по голове вы чем-то шандарахнули.

Я посмотрел на Сергея и произнёс:

— Это ты был. Помнишь, я предполагал, что наблюдатель мог тебя засечь, когда ты выходил от Кондрата? Так значит, я не ошибся. Он видел именно тебя.

Напарник кивнул и обратился к допрашиваемому:

— Так значит, вы следили за стрелочником. Тогда скажите: кроме того солдата, которым оказался я, ещё какие-нибудь подозрительные контакты у дядьки Кондрата были? Ну, может, кто-то ещё приходил? Или он сам куда-то отлучался?

Мужик задумался, припоминая, а потом покачал головой:

— Нет. Всё было чисто. За всё время наблюдения — ни одного подозрительного визита, кроме того немца… которым были вы.

— Вот! — Кудрявцев поднял палец вверх, как учитель в школе, объясняющий сложную тему. — Это потому что он в ваших обвинениях не виновен и никакого отношения к разгрому подполья в Согравске не имеет!

Пленник кивнул, признавая правоту Сергея, но тут же поморщился.

Я это заметил и тут же спросил:

— Что не так? Мне кажется, всё логично и стрелочник оправдан. Тем более он нам тут немцев помогает шерстить. Без него мы бы половины операций не провели.

— Это я понял, — вновь поморщился тот, дёргая плечом.

— Тогда что? — не отставал я. Что-то в его поведении мне не нравилось. Какая-то нервозность, неуверенность.

— У меня нос чешется, — неожиданно заявил пленник. — Вы не могли бы мне руки развязать? Хотя бы на минуту. Невозможно терпеть.

Напарник покосился на меня. Я покачал головой.

— Нет. Нос об плечо почешите. Пока развязать вас не планируем.

— Неудобно, — недовольно буркнул тот.

— Могу удобней почесать, — хмыкнул Кудрявцев и показал кулак, сжатый так, что костяшки побелели.

Допрашиваемый тут же напрягся.

— Прекратите запугивать меня! — возмутился он. — Мы же уже выяснили, что я свой! Так к чему эти угрозы? Это не по-людски!

— А к тому, что ничего мы ещё не выяснили, — спокойно возразил я. — И, признаться, когда выясним, я даже не знаю. — Сделал паузу и, видя недовольный взгляд визави, пояснил: — Я не представляю способа, чтобы вас идентифицировать.

— Так документы же есть! — воскликнул он.

— Документы — это бумажки. Их мог кто угодно написать и печати поставить.

Кудрявцев меня поддержал:

— Любой дурак понимает: в разведке документы — это первое, что подделывают. А нам нужна правда.

— Но мои слова о Центре говорят сами за себя.

— Слова — это просто звуки. — Сергей присел рядом, взял в руку пистолет и максимально безразличным тоном произнёс: — А вы, непонятный гражданин, как относитесь к быстрой и совершенно негероической смерти? Спрашиваю это чисто из любопытства.

И непонятный гражданин тут же высказал своё отношение, причём весьма эмоционально:

— Да вы с ума тут сошли, что ли⁈ Кто вы такие вообще? Палачи? Или банда сумасшедших?

— Так вы ж и сами говорили, что вы поняли кто мы. Но на всякий случай скажу — мы бойцы миномётного расчёта № 777, — торжественно произнёс Кудрявцев, явно наслаждаясь эффектом. — А вот кто ты — мы так пока понять и не можем. Так что придется, наверное, тебя немного для начала подстрелить.

— Не надо, Серёжа! Это Эдуард Алексеевич Лазутин, — раздался вдруг голос из дверей.

Мы все одновременно повернулись и увидели Галину Ивановну, которая стояла на пороге арсенала. Она смотрела на пленника, и лицо её выражало смесь удивления и страха.

Сергей тут же чертыхнулся:

— Вот же ж, ёлки-палки, дверь забыл закрыть, когда за водой собирался.

И вероятно чтобы нас полностью добить, женщина неожиданно произнесла:

— Здравствуйте, Эдуард Алексеевич! Вы меня помните?

Явно опешивший мужик, зажмурился, потряс головой, а потом широко распахнув глаза явно ошеломлённо прошептал:

— Галя? Ты тут⁈

Не менее чем остальные, сильно удивлённый Сергей, переводя недоумённый взгляд с женщины на пленника и обратно, наконец озвучил те слова, которые крутились у меня на языке:

— Ну нихрена себе! Вы что — знакомы⁈

Оказалось, что — да, знакомы. Оказалось, что — да, они виделись не раз и не два. И оказалось, что виделись они потому, что этот пленник, Эдуард Алексеевич Лазутин, был преподавателем в том самом педагогическом институте, где училась Галина Ивановна много лет назад. Он вёл у неё физику и математику.

О том, что мир тесен, я, конечно, подозревал. Но чтобы настолько — даже предположить не мог. Сто километров от Могилёва, глухой лес, подземный бункер который перенёсся в прошлое, и именно тут встречаются бывший преподаватель и бывшая студентка. Вот уж поистине самая настоящая фантастика.

— Товарищи, так развяжите меня, если уж всё выяснилось! — вскоре воспользовался моментом Лазутин, когда первое ошеломление прошло.

— Гм, — произнёс я, вспомнив важную деталь. — А ведь вы мне сначала другим именем представились. Ивановым, кажется? Никифором Сергеевичем?

Допрашиваемый потупился и виновато кашлянул.

— Так это… я ж вначале растерялся… не понял, кто вы такие. Вдруг вы бандиты или немцы переодетые. А вот теперь, когда всё выяснилось… — он подёргал плечами. — Гм… и Галя тут с вами… э-э… так что развяжите. Или всё же пытать и убивать меня собираетесь?

— Не говорите ерунды, — поморщился Сергей и возмущённым тоном добавил: — Вы за кого нас держите? Мы ж не звери какие.

Лазутин зло зыркнул на него, видимо, вспоминая все перипетии сегодняшней ночи и набрав в лёгкие побольше воздуха закричал:

— За сумасшедших! За сумасшедших психов, вот за кого я вас держу! Психов, которые делают что хотят и когда хотят! Никаких правил, никаких законов! Схватили человека, обмотали какой-то липкой гадостью, что аж руки затекли, подвесили под какой-то тарахтелкой и повезли чёрт знает куда! А потом ещё и допрашивают, будто я враг!

Признаться, от такого неожиданного поворота мы опешили. Видимо, последние события сказались на этом странном гражданине не лучшим образом. Нервы сдали. Ещё бы — пожилой человек, интеллигент, преподаватель, и такое приключение.

— Так это, товарищ… — начал было пояснять Кудрявцев. — Мы ж думали, вы не свой… Думали, немецкий шпион или полицай…

— Ну и что, что немецкий? — не унимался Лазутин, которого вероятно ощущение от полёта так и не отпустили. — А если и немецкий, то, что ж, вот так, не разобравшись, хватать, вязать, засовывать