— А откуда им быть, прихватам? — не подумав, сказал Равиль.

Паустовский некоторое время смотрел на него и молчал. Потом оглянулся по сторонам, словно боялся, что его подслушивают, и негромко сказал:

— Ну и дубина ты, Вилька! А Аукалка? Это ведь с кем договориться надо было, сечешь?

Глава пятая

Происходящее в стране у Равиля вызывало протест, и вместе с тем хотелось что-то сделать. Такое, чтобы мир хоть немного изменился в лучшую сторону. Каждый из нас хочет, чтобы в мире было светлее и чище. Ну, если всем нельзя, так хотя бы для себя самого и родственников постараться. Если можно, для друзей, что тебя окружают.

Казалось бы, ну что ему? Ну, Аукалка, ну, Вечный узник объявились. Тебе-то что? Тебя ведь это не колышет. Твое дело по этажу ходить и наличность зэковскую проверять, следить, чтоб не спортили они ничего и вели себя попристойнее. И все дела. Как там, в анекдоте говорилось? «Иванов? Здесь! А куда ты на хрен денешься? Надо говорить — я!»

Нет, деться, конечно, могли. Помнится, еще до поступления Равиля на службу один неугомонный бандюга из следственного изолятора через канализацию ушел. Почти сто метров по трубе с дерьмом полз, но убежал. И что же? Убежать-то он убежал, даже переоделся у родственников, только натура его бакланская все равно верх взяла. Сразу после того как переоделся, отправился он к пивной на Титова, освобождение отпраздновать. Слово за слово, поссорился с собутыльниками, тут их всех и повязали. Беглеца обратно в тюрьму, а там как раз батька Кондрат дежурил, в чью смену заключенный сбежал. Мужик он здоровый, кулаки у него на арбузы средних размеров смахивают. Ясное дело, он за свои беспокойства и отыгрался, отделал беглеца не хуже всякого спецназа, разделал его, как бог черепаху. А зачем? Мужик и так дерьма нахлебался. Самым натуральным образом.

Равиль этого не одобрял. По его мнению, все эти зэка и без того уже обижены были природой. Ну, кому Аллах в мозги плохое вкладывал? Сами где-то набрались. А тут еще и в тюрьму посадили. Неволя нестойкие мозги совсем набекрень сворачивает. Глупости говорят, что неволей можно исправить. Напугать крепко можно, исправить — никогда. Но и бить заключенного тоже не метод.

По мнению Равиля, в любой игре прежде всего честность требовалась. Ну, какой интерес тебе в крапленые карты или в дутые кости выигрывать? Так, самолюбие потешить. В душе-то ты понимаешь, что играешь нечестно и выигрываешь не головой, а жульничеством. Сколько ни выигрывай, а полного удовлетворения все равно не получишь. Так и с этой Аукалкой дело обстояло. Пресс-хата, и этим все сказано. И какая разница, стукачи подследственного там метелят или нечистая сила достает. Нечестный прием и все тут.

После дежурства он полежал немного в своей каморке, телевизор посмотрел, но настроения ему это не прибавило. Показывали узника совести, бесславно вернувшегося из Фороса, и непроспавшегося его соперника, который вел себя так, словно явку с повинной от политического противника принимал. При взгляде на этот беспредел совсем муторно на душе становилось. А тут, понимаешь, еще и мальчики кровавые в глазах. Ну, не давал Равилю покоя этот молодой самоубийца. Да и сомнения брали, действительно ли это самоубийство? А зачем тогда следы когтей пытались скрыть? И откуда они взялись, эти самые когти?

Полежал Равиль и собрался в город.

Когда на душе неуютно и сомнения тебя терзают, лучше всего со знающим человеком поговорить. Вот Равиль и собрался к мулле съездить. Не то чтобы он верил крепко, скорее вера его была похожа на надежду. Когда Чикатило осудили и он ждал приведения приговора в исполнение, один настырный журналист ему вопрос задал, а верит ли маньяк в Бога? Так Чикатило ответил очень точно: «В Бога? Средне верю. Больше надеюсь». Вот примерно так большинство жителей России и верят — сомневаются, но надеются. Но все-таки поговорить хотелось. И именно со священником. Ведь религия все больше на совесть упирает, к нравственным идеалам зовет.

Трамвай долго и нудно громыхал на стыках, люди входили и выходили, а Равиль все думал о происходящем. И чем больше он о нем думал, тем больше ему это происходящее не нравилось. Страшные вещи происходили в изоляторе, невозможно было с ними согласиться.

Мечеть обычно изображают изящной, белой и с минаретами. Может, на мусульманском востоке она именно так и выглядит, но на Рай-горе, где поставили царицынскую мечеть, все выглядело совсем иначе. Стоял двухэтажный дом из силикатного кирпича, наверху была веранда, на которую в положенное время муэдзин и выходил. В татарском квартале мечеть располагалась, но здесь можно было увидеть и азербайджанцев, и выходцев из Дагестана и Среднеазиатских республик, и даже цыган, исповедующих ислам.

Мулла встретил Равиля настороженно, потому что он в форме приехал, но послушал его немного и душою смягчился. Был мулла невысок, плотен, на морщинистом личике сияли любопытством узкие черные глаза, и белая борода указывала на мудрость. На голове у муллы зеленела чалма, означавшая, что мулла хадж в святые места к черному камню Каабы совершил. И еще это значило, что мудрость его от Аллаха, ведь каждый, кто хадж совершил, обязательно коснулся края халата милостивого и милосердного.

— Веришь ли ты, правоверный? — спросил мулла.

— Верю, — поколебавшись, ответил Равиль.

Мулла строго посмотрел на него.

— Те, которые не веруют, подобны тому, который кричит на тех, кто не слышит ничего, кроме зова и призыва: глухи, немы, слепы — они и не разумеют! Верь и воздастся!

Выслушав Равиля, мулла долго молчал, перебирая четки и глядя куда-то вверх. Словно с Аллахом советовался.

— Сказано Аллахом, — наконец сказал мулла. — Обратитесь за помощью к терпению и молитве; ведь она великая тягота, если только не для смиренных.

Равиль сидел, ожидая продолжения.

— Аллаху принадлежит то, что на небесах и земле! Если вы обнаружите го, что в ваших душах, или скроете это, Аллах взыщет с вас за это расчет, — сердито сказал мулла.

— Потому и пришел, — сказал Равиль.

- Что ты хочешь? — спросил мулла. — Все советы Аллаха в Писании, чти Пророка, преклонись перед Аллахом и узнаешь истину. А ты хочешь, чтобы я тебе дал совет. Так? — мулла раздраженно бросил четки перед собой. — Посмотри на этот мир, он безумен, но если безумен мир, пристало ли сохранять рассудок одному человеку?