Надо было не просто дать денег тогда — надо было поступить как-то иначе. Сделать что-то, чтобы брат научился отвечать за свои поступки, а не перекладывал бы это бремя на его плечи и не превратил бы его жизнь в бесконечный кошмар.

Вот только что? За прошедшие годы он так и не понял этого.

Болезнь измучила его, притупила ум, прежде острый; отношение Элвина — измотало. От того, кто когда-то, еще мальчишкой, был ему так дорог, он не дождался даже простой симпатии.

Хотя теперь Альберт уже ничего не ждал. Ни от брата, ни от жизни.

От наследства почти ничего не осталось. Те несколько тысяч, что не ушли на долги и лечение, позволили лишь сохранить видимость жизни — он уволил всех, оставив лишь пару слуг, чтобы особняк, не знавший полноценного ремонта уже несколько лет, не превратился окончательно в руины, снял скромную виллу на побережье.

О роскоши не шло и речи. Впрочем, сам Альберт не претендовал на большее. И все-таки временами он думал, что бы сказал отец, узнай он, до чего опустился его единственный отпрыск?

Он передал слуге, что оставался в поместье присмотреть за домом, короткое письмо для Элвина со своим адресом в Италии. В начале декабря он уехал и не смотря на прежние разочарования питал слабую надежду, что брату захочется навестить его без какой-либо причины, а не потому, что опять потребуются деньги.

Элвин проигрался в пух и прах через три месяца.

В карты. Сумма оказалась неподъемной, а кредитор — человеком принципиальным. Он не стал ждать, не согласился на отсрочку. Потребовал деньги немедленно, пригрозив ославить Элвина на весь Лондон, если тот не заплатит в срок.

Элвин заметался по городу, выклянчивая у всех, кто еще был готов дать. Занимал у тех, кто помнил его прежним — богатым, влиятельным, опасным. Занимал у тех, кто просто не успел услышать, что он разорен. Деньги таяли мгновенно, а долги росли, налипая один на другой, как снежный ком.

И понеслось. Долговые расписки, векселя, проценты, угрозы. Кредиторы, которых раньше что-то сдерживало, теперь словно почуяли слабину. Поверенные, еще недавно почтительные, заговорили жестко. Сроки сжимались, как петля.

Но хуже всех был один.

У этого человека занимать даже пару пенсов было не безопасно, а уж несколько сотен — равноценно самоубийству. В конце концов оставаться в Лондоне становилось рискованно, и Элвин метался по всему городу, петляя как заяц, лишь бы запутать следы.

Он кинулся в поместье — к единственному человеку, который еще мог его спасти. Но вместо Альберта — дряхлый сторож, смотрящий мутными слезящимися глазами, и жалкий клочок бумаги на пыльном столе, который никак не мог помочь ему расплатиться.

Он прочитал и взбесился. Пока он, Элвин, рискует жизнью этот жалкий калека, по досадной случайности завладевший наследством, греется на итальянском солнце. Он бросился к нему — не просить, а требовать.

Бросил все, что мог, — одежду, багаж, остатки достоинства — только бы успеть, только бы оказаться по ту сторону Английского канала раньше, чем его настигнут.

Дувр встретил его ледяным ветром и серым, равнодушным морем. Паром тащился медленно, словно издеваясь. Каждый пассажир виделся Элвину кредитором. Но один, чье имя он боялся произнести, заставлял кровь стынуть в жилах. Тот, кто никогда не дает отсрочек.

И если с обычными кредиторами еще можно было бы договориться, то с этим человеком нет. Он не гнушался никаких методов и был способен вышвырнуть должника за борт. А потому Элвин забился в самый темный угол, из которого боялся высунуть нос.

Только ступив на французскую землю, он позволил себе вздохнуть свободнее. У него появилась отсрочка. Так нужные ему пару недель, за которые он доберется до Альберта и поправит свои дела.

А дальше начался ад.

Тесные, грязные, пропахшие птицей и потом дорожные экипажи. Вонючие постоялые дворы, где комнату приходилось делить с попутчиками и клопами. Французские проселки — пыль, колдобины, колеса, чавкающие по весенней распутице; итальянские — ничуть не лучше. И он, полуживой от усталости и унижения, забывший, когда в последний раз спал на чистой простыне и мылся, твердил себе одно: он едет к единственному человеку, который еще может его спасти. И который, как всегда, сделает это.

Вилла оказалась не такой, как он представлял. Не белый мрамор и кипарисы, не фонтан во дворе и не анфилада роскошных комнат. Скромный двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой, виноградник на склоне, оливковые деревья, сухая, выжженная солнцем земля.

Элвина встретил слуга, пародия на лакея. Старый, полуслепой и полу глухой итальянец, который объяснялся на пальцах. В доме было тихо — слишком тихо. Ни переругиваний горничных, ни вездесущего дворецкого, ни садовников. Он прошел по коридору, и только тогда понял: никакой прислуги, кроме древнего итальянца, нет. Тот провел его к брату и тут же ушел — затерялся где-то в доме.

Альберт встретил Элвина на веранде. Пожалуй, единственном месте во всем доме, которое выглядело обжитым. Очевидно, здесь он проводил большую часть времени: что-то рисовал — на его коленях лежал блокнот и карандаш — и подолгу смотрел на море.

К досаде Элвина, Альберт выглядел не так плохо, как в Англии. Землистая бледность отступила под средиземноморским солнцем. При его приближении он даже смог встать — медленно, опираясь на подлокотник, но сам.

Элвин сразу заметил, что брат сидит в простом деревянном стуле, а не в своем массивном кресле-каталке. Он мог передвигаться. Больше не был тем немощным инвалидом, которого Элвин запомнил. И это вдруг разозлило больше, чем если бы он увидел его прикованным к постели

Не заметил он, что под загаром прячется все та же слабость. Альберт, лишенный привычного штата слуг, просто научился лучше ее прятать.

— Я знал, что ты приедешь, — меланхолично сказал он, снова усаживаясь в кресло.

— Откуда? — грубовато спросил Элвин.

Слишком цветущий вид брата бесил. Ведь его-то — Элвина — жизнь рушилась на глазах.

— Ты всегда приезжаешь, когда тебе что-то нужно.

Альберт пожал плечами и снова уставился на море. В его тоне не было осуждения — только усталость. Но брату почудился укор.

— Сколько на этот раз?

Элвин назвал. Сумма была большой — слишком большой даже по сравнению с теми, которые он просил раньше. Альберт слушал, не перебивая, и когда Элвин закончил, покачал головой.

— Не могу.

— То есть как это? — Элвин почувствовал, как внутри поднимается знакомая, бешеная волна. — Ты всегда давал. Что поменялось?

— У меня нет денег.

— Продай эту виллу, займи у знакомых, в конце концов.

— Вилла не моя, — он грустно