Бэллой покинули башню и, рука об руку, направились туда, где мгла и туманы, клубясь и смешиваясь, скрывали и запутывали все следы и дороги – плели ткань неведомого будущего.

Усии по правую руку выстроились почетным караулом. Они выпячивали затянутые в мундиры молодецкие груди, вытягивали крутые шеи и, поочередно, волной поворачивали головы, сопровождали пару горящими взорами. Все было чинно, торжественно и соответствовало моменту и статусу опекаемых лиц.

– Посмотри, сын, их всех нужно спасать, – говорила Бэлла, указывая на усий рукой. – Работы у нас с тобой непочатый край.

Доманский с Луллием Александром вышли проводить гостей. Платками вслед не махали, только смотрели. Алхимику казалось, что если бы сейчас из-за туч выглянула Луна, а он помнил, что это такое – Луна, так вот, если бы она выглянула и осветила все своим таинственным светом, картинка была бы просто идеальной. Он даже прослезился.

А вот Сан Санычу так не казалось. Луны на этом небе не бывало, похоже, отродясь, одна лишь тень ее присутствовала постоянно. Подполковник подумал, что сгинуть навсегда вот этим двоим в тумане – такой исход устроил бы всех. Там, в мглистой неразберихе, в призрачном лабиринте без выхода, этой парочке со всеми их страхами и заморочками, с их любовью и ненавистью, с ядами и прочим, там им самое место. Пусть идут и не возвращаются никогда. Но, если вернуться все же им суждено, так пусть не раньше, чем снова станут людьми. Только в это подполковник не верил, нет.

– Как вы думаете, – кивая на уже полустертые туманом фигуры, спросил подполковник у Луллия, – кто из них – усий?

– Мне кажется, оба, – чуть подумав, ответил алхимик.

– Почему?

– Потому что, как ни крути, а сущность человека заключается в любви. Без нее любой неизбежно превращается в усию. Закон. А у них у обоих с этим проблемы.

– Ну, Бэлла все-таки другое.

– Бэлла другое.

– Думаете, что-то может измениться?

– Думаю, ей есть что рассказать... сыну. И если она будет достаточно убедительна, то все может быть. Что, пойдем?

– Пошли...

Они собирались вернуться в башню, однако возникло препятствие. Осуществить намерение им помешал Коронзон, про которого они, к слову, уже и думать забыли. По обыкновению неожиданно, как черт из табакерки, тот выпрыгнул невесть откуда и, размахивая кулаками, набросился на Луллия. Шибзд выглядел очень-очень злым, и уже явно дошел до точки кипения, отчего пускал пар из ушей и брызгал кипятком во все стороны.

– Ах ты, страж несчастный! – кричал он. – Шестирукий! Никакой ты не страж, ты раб башни! И как ты смеешь, раб, так со мной обходиться?! Неуважение?! Раб! При подчиненных? Да я ж тебя!

Крышку с этого котла, что называется, сорвало начисто. Глаза Коронзона побелели, он как-то странно задергал головой, плюнул кипящим под ноги и...

Броситься он не успел, потому что в этот самый миг на него свалился с неба Гораций. Орел сбил Коронзона с ног, потом ухватил его когтями за плечи и легко поднял в воздух. С земли тело задиры казалось совсем небольшим, не крупней козы, оно безвольно свисало из лап птицы и слегка покачивалось, точно тряпичная кукла или костюм на плечиках. Несколько взмахов, и они исчезли из виду.

– Куда это он его поволок? – спросил Сан Саныч оторопело.

– Черт его знает! В гнездо, наверное.

– А где у него гнездо?

Луллий в недоумении пожал плечами.

– Да я как-то... Обычно он живет со мной, в башне. Но, может, есть и другая жилплощадь, не ведаю.

– А что, в этом доме найдется что-нибудь покрепче чая? – спросил подполковник, когда они с Луллием вернулись в башню, и дверь, лязгнув запорами, оградила и отрезала их от страстей внешнего мира. – Душа требует чего-нибудь такого, эдакого. Да и подходящий повод, я считаю, есть. Ёсть!

– Конечно, дорогой! Все ёсть! – алхимик раскинул руки веером и, помаячив ими, указал на атанор. – Или вы думаете, что на этом агрегате только эликсир бессмертия гнать можно? Довольно скудная точка зрения! Здесь и составы другой рецептуры отлично получаются. Один момент!

Он метнулся куда-то в сторону и быстро вернулся обратно, обнимая двумя парами рук большую квадратную бутыль, на три четверти заполненную зеленой, как шартрез, чуть мутной жидкостью.

– Вот, – похвастался, потрясая и взбалтывая, – полынная! Чистая, что слеза праведника. Дистиллят. Восемьдесят градусов, стандарт!

– Абсент, что ли?

– Абсент? Не знаю. Может быть. А по-нашему – нектар, вот что это такое. Квинтэссенция удовольствия, доложу я вам! Нам с Горацием очень нравится.

– Мммм, – Доманский покивал с таким видом, словно на слух сумел определить вкус и соответствие заявленных качеств реальным. Переведя взгляд на безмятежно спящего Тянского, он спохватился:

– О! А как же он? Друга мы никак не можем лишить удовольствия!

– Не имеем такого права, – согласился адепт.

Сан Саныч перешел к Хотию и принялся трясти того за плечо.

– Тянский! Эй! Спишь, что ли?

– Ум, дам, х-х!

– Тянский, вставай!

– Ум, ум, пф-ф-ф!

– Тянский, третьим будешь?

– А? Да! Что? – Тянский быстро спустил ноги на пол и сел на сундуке. Сна как не бывало. Широко раскрытыми голубыми глазами он посмотрел на Доманского и облизнулся.

– Смотри-ка, ожил! – воскликнул Сан Саныч весело. – И выглядит вполне отдохнувшим. Отлично выглядит! Ну, что, теперь можно и подкрепиться?

– Наш человек! – засмеялся Луллий.

В разгар пиршества, когда в бутыли оставалась едва ли треть от первоначального объема, а Тянский, как следует подкрепившись, опять прилег вздремнуть, из-под свода башни, где мгла еще больше сгустилась, в шуме крыльев спустился орел. В клюве он держал большую кость. Взгромоздившись на один из Луллиевых шкафов, там, прижимая кость когтями, принялся срывать с нее остатки мяса.

– Гораций! – обрадовался возвращению спутника жизни алхимик и, подняв бутыль за горлышко, взболтал остатки содержимого. – Будешь? Тут кое-что специально для тебя оставили. Ммм?

– Погоди, погоди! – остановил его Сан Саныч. Одна невероятная мысль буквально вышибла из него весь хмель. – Это что там у него? Шибзд? Коронзон? Это он его, что ли, доедает? Ик!

– Что? – не понял Луллий. – В смысле? Да ну! Нет! Не может быть! Хотя...

Он несколько минут остановившимся взором смотрел на орла, деловито склевывавшего мясо неизвестного происхождения, потом шумно сглотнул