будто сама не могла вспомнить мелодию, которую должна играть.

Феликс стоял у стены, в тени, стараясь не двигаться. Лицо его было бледным, как у больного, а глаза — насторожёнными, будто он пытался уловить нечто, невидимое другим. Он не мог избавиться от ощущения, что в комнате изменилось что-то неуловимое — как будто воздух стал чуть плотнее, или свет начал мигать в каком-то странном ритме, не совпадающем с мерцанием свечей.

«Показалось. Просто нервы. Усталость… и плохое освещение», — повторял он про себя, но сердце билось всё сильнее.

На столе огонь свечей дрожал, и вдруг все пламя, словно сговорившись, начали гаснуть и загораться в странной последовательности, как пульс — не человеческий, машинный. На секунду Феликсу показалось, что они мигают в такт шипению граммофона.

Нина, стоявшая у комода, нервно взглянула на пламя.

— Странно… Сквозняка ведь нет.

— Может, фитили отсырели, — предположил один из жильцов, стараясь звучать спокойно, но его голос дрогнул.

Феликс не ответил. Его взгляд был прикован к стене напротив — туда, где отбрасывались тени людей. Только теперь эти тени… жили своей жизнью. Двигались чуть иначе, чуть раньше, чем люди. Вот Нина повернула голову — а её тень сделала это мгновением раньше. Вот мужчина на табурете подался вперёд — а тень словно знала это заранее.

«Не может быть… так не бывает…».

Граммофон вдруг издал громкий, скрежещущий звук — будто игла проскользнула по пластинке, застряла, а потом начала крутиться обратно. Музыка пошла в обратную сторону — тихий, искажённый поток звуков, похожий на человеческую речь, но неразборчивую, будто кто-то шептал на неизвестном языке.

Жильцы переглянулись. Один мужчина встал, шепча.

— Что это… что за чертовщина?

Нина подняла руку, как актриса на сцене, пытаясь сохранить контроль.

— Не паникуйте. Просто пластинка бракованная. Сейчас всё будет…

Она подошла к граммофону, но тот, будто издеваясь, продолжал крутиться сам. Свет свечей стал тусклее, воздух загустел. В окне — снег, падающий густыми хлопьями, но в их белой медлительности Феликс вдруг заметил — движение. Что-то тёмное, мимолётное, как тень человека в современном пальто, скользнуло по стеклу и исчезло.

«Не может быть…»

Он шагнул ближе к окну. На мгновение ему показалось, что отражение комнаты дрожит, как пленка старого кино. Люди — расплывчаты, огонь — искажён, а посреди всего — фигура. Высокая, расплывчатая, без лица. И всё же он был уверен — это тот самый силуэт, что мелькнул у больничной ограды.

Граммофон снова скрипнул — и из него вырвался звук, похожий на человеческое дыхание. Слабое, неестественное, словно кто-то говорил сквозь воду.

Феликс отпрянул, ударился спиной о стену.

— Нина… — прошептал он. — Вы это слышите?

Она посмотрела на него, глаза расширились.

— Замолчи. — Голос дрожал. — Ничего не говори.

Но было уже поздно. Жильцы, притихшие, начали креститься. Один старик, с седыми висками, пробормотал:

— Господи, помилуй… опять…

— Что — опять? — резко спросил Феликс, не в силах сдержаться.

Нина обернулась, взгляд её был испуган и злой одновременно.

— Тише! Это… бывает иногда. Когда пластинка заедает. Не придавайте значения.

Но в её голосе не было уверенности. Она торопливо сняла иглу с пластинки, и в комнате воцарилась тишина — не та, привычная, а тяжёлая, давящая, как будто стены теперь сами слушали.

Свечи дрожали всё сильнее, будто их колыхал невидимый ветер. Одна из них вдруг вспыхнула — ярко, ослепительно — и на стене, в этой вспышке, Феликс увидел ещё одну тень. Не похожую ни на кого в комнате. Высокая, вытянутая, с неровными контурами, словно отражение человека в воде.

Она стояла прямо за Ниной.

Феликс хотел крикнуть, но слова застряли. Его горло пересохло, дыхание сбилось. Он моргнул — и тень исчезла.

Нина, побледнев, посмотрела на пламя, потом на него.

— Вы видели?

— Нет, — выдохнул он. — Мне… показалось.

Она не поверила, но кивнула.

Жильцы суетились, шептались, собирали вещи. Одна женщина торопливо натягивала пальто.

— Хватит на сегодня, Ниночка, — сказала она, глядя на дверь. — Чую — не к добру всё это.

— Да, пожалуй, — Нина выдавила из себя улыбку. — Разойдёмся, товарищи. Утром всё покажется смешным.

Когда они уходили, граммофон вдруг снова зашипел. Без пластинки. Долгий, низкий шорох, похожий на шепот. Нина дёрнулась, схватила крышку и с грохотом закрыла.

Феликс остался стоять у стены, бледный, с влажными ладонями. Его дыхание было рваным.

«Это не иллюзия. Это не галлюцинация. Это — то же самое, что в больнице. И тень, и звук, и сбой… всё повторяется. Временная петля? Или сигнал?».

Он подошёл к окну, провёл ладонью по холодному стеклу. За ним — только снег и темнота. Но в глубине отражения ему на миг показалось, что его собственная тень не повторяет движение руки.

Он замер, сердце гулко ударилось в груди.

— Нет… — прошептал он. — Нет, этого не может быть…

Но отражение продолжало смотреть на него — неподвижно, чуждо, словно ждало.

И когда он, не выдержав, зажмурился и открыл глаза снова, его собственное лицо в стекле ещё мгновение оставалось неподвижным — словно живое, но из другого времени.

Глава 55

Снег падал густо, как пепел, оседая на плечи и шляпы, на заиндевевшие решётки и следы ног, что уже начинали исчезать. Задний двор коммуналки был похож на заброшенный угол между мирами — место, куда никто не заглядывал даже днём, а ночью он казался вырезанным из времени, спрятанным под слоем льда и тишины. Единственный фонарь, дрожа, освещал узкую полосу снега, а дальше, за забором, всё тонуло во мраке.

Феликс стоял, кутаясь в старое пальто, глядя на свои ботинки, утопающие в рыхлом насте. Воздух был колючим, в нём пахло угольным дымом и железом. После собрания у Нины ему хотелось выдохнуть — просто постоять на холоде, очиститься от липкого страха, от тех искажённых теней, от странного, неестественного мигания свечей. Но с каждой минутой он ощущал, что не один.

Из темноты, из-за скамьи, покрытой снегом, вынырнула фигура — сутулая, с поднятым воротником. Борис. В руках у него тлела папироса, красная точка на конце выглядела, как живой глаз.

— Не спится? — спросил он, с хрипотцой в голосе.

— После такого... вряд ли кто-то заснёт, — ответил Феликс, не поднимая глаз.

Борис засмеялся тихо, сухо, как человек, давно привыкший смеяться без радости. Он встал на скамью, чтобы согреть ноги, и затянулся