Предательство! И ведь не кто-то из рядовых солдат! Крыса сидела самом сердце операции и пользовалась максимальным доверием. Владимир Николаевич стоял неподвижно. Только кулаки, сжатые по бокам, дрожали от напряжения.

Из-за двери послышались шаги. Разговор был окончен. Дверь открылась, и Гриф вышел. Его лицо было привычно-спокойным, маской абсолютного профессионала. Он увидел нас, стоящих в коридоре, и на долю секунды замер. В его глазах не было ни удивления, ни вопроса «что вы здесь делаете?». Он все понял.

Я не стал ждать, пока этот ублюдок сделает ход первым. Моя правая рука в «Громовой лапе» взметнулась вверх и ударила его плотным разрядом молнии прямо в ногу.

Он не закричал. Его тело затряслось в конвульсиях, ноги подкосились, и он рухнул на колени, тяжело ударившись о бетонный пол. Запах горелой ткани повис в воздухе.

Но Гриф был не простым рядовым сотрудником, он был одним из лучших. Боль уже давно не пугала его. Владимир Николаевич сразу же набросился на него сверху и начал избивать. Это не были полицейские приемы задержания. Это было настоящее избиение. Каждый удар его тяжелого кулака сопровождался хриплым, сдавленным выкриком, вырывающимся из самой глубины души министра.

— Ах ты… Сукин сын! — удар в челюсть, слышен хруст. — Я тебе доверял как брату! — удар в висок. — Я тебе жизнь, сука ты поганая, не раз спасал! — удар в солнечное сплетение. — Ты моих ребят хоронил вместе со мной! — удар, удар, удар. — А ты… Ты — крыса! Ты их всех… На смерть отправил! Ты столько людей погубил, мразь!

Он мог его убить, а это недопустимо со стороны министра. Пришлось вмешаться мне. Я подошел сзади, обхватил Владимира Николаевича руками под мышки, сжал в замок и оттащил, прижав его спиной к холодной бетонной стене. Он пытался вырваться, его дыхание было хриплым.

— Хватит! Владимир Николаевич! Остановитесь! — кричал я ему прямо в ухо. — Он нам нужен и еще пригодится! Живым! Живым он нам нужен! Слышите? Вы же его сейчас просто убьете!

Постепенно дикая сила стала иссякать, и он остановился.

Гриф лежал на полу. Его лицо было превращено в кровавое, опухшее месиво. Нос сломан, губа разорвана, один глаз заплыл, но другой глаз, единственное, что еще могло двигаться, был открыт, им он смотрел на нас. В этом взгляде не было и тени раскаяния.

Мы подняли его и потащили обратно в комнату, приковали наручниками уже не к трубе, а к массивной чугунной батарее отопления, вделанной в стену. Выглядело все это очень надежно. Владимир Николаевич, все еще тяжело дыша, вытер окровавленные руки о штаны. Он смотрел на Грифа.

— Будем допрашивать этого мудака прямо здесь и сейчас. Пока он еще в сознании и может разговаривать. За будущее я не ручаюсь!

Я подошел к Грифу, присел перед ним на корточки. Мои «Громовые лапы» тихо потрескивали перед его лицом

— Ну что, стратег? — спросил я тихо. — Все продумал до мелочей, кроме того, что тебя расколют на ровном месте. Давай рассказывай все, что знаешь про Волкова.

Гриф медленно, с трудом, через боль, сплюнул на пол сгусток крови и осколок зуба. Потом поднял голову вверх и улыбнулся. Кривая, страшная, растянувшая его разбитую губу улыбка.

— А вот… Нихера… Я вам не скажу, идиоты. Буду бесполезным для вас, и точка. Вы можете меня убить. Это даже… К лучшему. Ну или пытать… Только вам это ничего не даст! Нас… оперативников империи, учили не воспринимать боль…

— Ну, если бесполезным, — мой голос оставался спокойным. Я редко когда переходил на истерику в такие моменты. — ТО зачем ты нам вообще нужен, и правда? Мертвая крыса никому не интересна.

Я не стал угрожать, просто поднял руку и выстрелил. Короткой, жгучей молнией, которая ударила ему в бедро, чуть выше колена, в то же место, что и в коридоре, но теперь — с большей силой. Раздался отчетливый шипящий звук, запах горелой плоти стал резким и тошнотворным. Гриф заскулил от боли.

— Еще один удар, — сказал я, глядя на его кровавую рану, — и ты станешь калекой на всю жизнь, таким и отправим к Волкову! Ты думаешь, мы тебя посадим? Или убьем? Нет, зачем нам это? Мы сделаем тебя обузой и выбросим на улицу. Кто подберет такую крысу? Волков? Ты и правда думаешь, что будешь нужен ему без возможности сдавать секреты и без ноги? Да он тебя там же и оставит на обочине без пенсии гнить. Тьфу!

— Жалкие… — прохрипел он сквозь стиснутые зубы, сквозь боль. — Жалкие вы… Все до одного…. До сих пор ничего не понимаете? Старому режиму… Вашему прогнившему миру… Уже давно пришел конец! Грядет новый мировой порядок! Порядок силы! Порядок избранных! И пусть я умру… Но вы умрете тоже… Вместе со мной! Все! А от меня… Вы ничего не узнаете!

И тогда он совершил то, на что, казалось, у него уже не было сил. Собрав в кулак всю свою волю, всю свою фанатичную преданность делу Волкова, он резко, с нечеловеческой силой, дернулся и выпустил из ладони вихрь в сторону Владимира Николаевича, параллельно отрывая наручники от батареи.

Владимир Николаевич, не ожидавший атаки от человека, прикованного к батарее и избитого до полусмерти, получил удар прямо в грудь. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он влетел в стену с такой силой, что штукатурка осыпалась, и тяжело рухнул на пол. Он не двигался, в этот момент я надеялся, что он хотя бы не умер на месте, а со всем остальным мы справимся.

Я на долю секунды отвлекся, шокированный увиденной картиной, и этой доли предателю хватило. Гриф, воспользовавшись моментом, снова дернулся и уже встал на две ноги, а еще через мгновение вытащил какой-то тесный клинок из своего сапога. Я понял, что у него осталось слишком мало сил, чтобы пользоваться магией. Потом он достал второй такой же клинок и бросил его мне, явно предлагая сразиться в честном бою.

Битва в тесной комнате с оперативником точно не была легкой прогулкой. Гриф, даже избитый, с обожженной ногой, был ужасающе эффективен. Его стиль был точечным. Каждый удар тонкого лезвия был молниеносен и направлен в смертельные точки: в горло, в глаза, в сонную артерию, в пах. Он не дрался, чтобы обезвредить. Он дрался, чтобы убить и вырваться на свободу.

Я отскакивал, парировал удары клинка своим. Он превосходил меня в технике, в хладнокровии, в точности. Но у меня было два преимущества. Первое — слепая ярость от предательства, и за Севера, и за лежащего