— Ага, хлопцы наши, сельские. А как в селе с ворами поступают?

— Смертным боем бьют! — загомонили товарищи.

— А в городе у патрулей винтовки. И твоих освобожденных начнут стрелять.

Филипп, бормоча про властнические повадки, встал и вышел. Убедить я его не убедил, но хоть печальные последствия дал представить.

Сна ухватил я минут двести, не больше — растолкали самым бесцеремонным образом:

— Немцы!

— Где? В городе?

— Нет, в Нижнеднепровской!

Не просыпаясь, сунул ноги в сапоги по-тревожному — поверх накинутых на голенища портянок, не наматывая. Побежал в штаб, хорошо, что совсем недалеко, на другой этаж ремесленного училища, а то ведь и ноги сбить можно.

Штаб работал и принимал донесения, Вдовиченко еще не добежал, а Белаш уже на месте, он-то меня и успокоил:

— Пока только один эшелон пришел, выгружаются.

Выдохнул, перемотал как следует портянки и вообще привел себя в порядок, а то командовать с неумытой рожей можно, но авторитету не способствует. Тем временем наши части выдвигались на позиции, тяжелая батарея доложила, что готова к стрельбе, появился и принял команду Вдовиченко:

— Нестор, твой офицерик не сбег?

— Белочуб не докладывал, проверим, — услал я на выгон конного, а сам вывалил на Вдовиченко мучавший меня вопрос:

— Как думаешь, они по льду атаковать не попробуют?

— Эт вряд ли, — расправил усы Трофим. — Немец к такому привычки не имеет, Днепр широк, а лед разбить снарядами легко. К тому же, сильных морозов еще не было, лед слабоват, вон, ниже Александрова река вообще не встала.

Пользуясь образовавшейся паузой, я влез в документы штаба. От первого же у меня глаза полезли на лоб:

г. Екатеринослав

Господину министру внутренних дел

Докладываю в дополнение к телеграмме от 19 ноября за № 9916, что в Александровском уезде оперируют крупные шайки при пулеметах и артиллерии: вокруг Гуляй-Поля шайка анархиста Махно, у Больше-Михайловки шайка Каретника и у Покровского шайка Кирьякова. Все имеют много оружия и патронов, особенно после ухода австрийских войск. 14 ноября начальником варты 6-го района было предложено…

Белаш хихикнул:

— Переверни, Нестор.

Ффух, наше донесение написали на обороте гетманского:

«Мы как повстанцы первого движения на Украине, бывшего 117-го стрелкового полка, которые как сыны крестьян стояли грудью при взятии Павлоградского уезда. Теперь мы не знаем, откуда появилось на нас недоверие в движении…»

— Это, черт побери, что такое?

— Это Куриленко. У него случилась перестрелка с нашими же, пока разобрались…

Ядро и наших старых командиров мы натаскали писать боевые донесения как положено, без революционной фразы, сухо и по делу. Чтобы взял такое в руки, и сразу ясно — кто, где, какими силами, что произошло, что требуется и ты ды. А тут втянулись в армию новые отряды, и с ними целая проблема наросла — штабная культура низкая, пока разберешься, в чем суть, башку сломаешь. А еще приходится гонять посыльных и слать телеграммы, уточнять. Надо при штабе школу какую учредить, натаскивать командиров.

Пока немцы выгружались да разворачивались (батареи, кстати, они поставили ровно так, как предсказал Белочуб), я просмотрел кучу последних документов — в городе взяли изрядно телефонного имущества, шанцевого инструмента, санитарных запасов, ровно то, что нужно для нормальной армии. Еще успел немного поколдовать над программой к съезду, но меня прервал далекий свист и разрыв где-то не берегу Днепра.

— Начали, — оторвался от карты Белаш. — Теперь все от батареи зависит.

— Давайте-ка, хлопцы, разъедемся пока, а то нехорошо будет, если нас одним снарядом накроют.

— Я на вокзал, — тут же отозвался Вдовиченко.

— Тогда я на батарею. А ты, Виктор?

— Я тут останусь, должен ведь кто-то.

Пока я на дежурной тачанке с Лютым добрался до выгона, немцы успели бахнуть еще три-четыре раза — пристреливались. Капитан Скабичевский, деловитый и собранный, застегнутый на все пуговицы и крючки, все так же сидел в прокуренной палатке и отдавал распоряжения.

Рядом с ним появился на отдельном столике полевой телефон, при котором возился боец.

— Вот, господин командующий, — показал в сторону аппарата папиросой капитан, — ночью телефонную линию подключили до Покровской колокольни.

— Наблюдатель?

— Так точно, с дальномером. А то, знаете ли, стрелять с закрытых без корректировки дело совсем бестолковое.

— А кого отправили?

— Нашлись, из числа служивших в артиллерии, слава богу, а то ведь пришлось бы гнать вашего прапорщика или самому лезть. Кстати, вы не давали распоряжений, сколько можно израсходовать снарядов?

Еще когда мы только-только захватили батарею, пришлось решать, как с ней поступить дальше. Пантелей буквально задушил собственную песню — таскать тяжелые орудия можно, но лучше этого не делать. И ладно, что на каждое требуется упряжка из восьми лошадей, но все равно медленно-медленно, поскольку французы втюхали Российской императорской армии модель без рессорного хода. А у нас война маневренная, тачаночная, скорость передвижения войск есть основной фактор нашей тактики. Как ни душила жаба, как ни стенал Белочуб, решили отстрелять боезапас до железки и загнать гаубицы обратно в парк, сняв на всякий случай замки. Вот я не думал ни секунды:

— Да хоть все!

Задребезжал переносной телефон, Скабичевский, не выпуская из руки в перчатке дымящуюся папиросу, схватил трубку:

— Да! Цель вторая, влево два-ноль, недолет сто — принял!.

Быстро черкнув в своих бумагах и сделав отметку на карте, крикнул в приоткрытый полог:

— Господин прапорщик!

Стоявший у палатки Белочуб закатил глаза под лоб, но отреагировал:

— Слушаю!

— Всем орудиям: влево ноль-пять, зарядить. Основному: прицел плюс два, три снаряда очередь, плюс одно деление на выстрел — огонь.

Паня козырнул и побежал к орудиям, почти сразу рявкнула гаубица.

Немцев накрыли вторым снарядом, на что капитан плотоядно усмехнулся:

— Знай наших! Если наблюдателя с колокольни не собьют, все посылочки доставим получателю!

И пошла работа — он отмечал разрывы, вносил поправки, успевал прикуривать новые папиросы и совсем не обращал внимания на остальное. Любо-дорого смотреть — человек с головой ушел в любимое дело.

Бухали гаубицы, дребезжал телефон, Пантелей носился туда-сюда от Скабичевского к орудиям, но через полчаса наблюдатель доложил, что от немцев к мосту движется группа под белым флагом.

— Знаете ли, — удовлетворенно пыхнул табачным дымом Скабичевский, — как мы им две батареи накрыли, так сразу переговариваться возжелали.

Парламентеры дули щеки, обер-лейтенант на голубом глазу заявил, что немецкие батареи прекратили огонь исключительно из соображений гуманизма,