произошел прорыв Хтони — в результате экспериментов некоего доцента Немцова в том числе.

Да что ж такое, опять эти мысли навязчивые…

Слева, за оградой спортивной площадки, которую Карась называет «сектор досуга», что-то шевелится. Я напрягаюсь, но это всего лишь черный пес по кличке Грач, принадлежащий одному из охранников. Сторожевых собак внутри периметра колонии, разумеется, не держат, но есть вот этот ушастый Грач, который то ли служит, то ли нет. Его иногда при профилактическом шмоне спален используют.

А ты, собственно, чего здесь сидишь, собаня? Почему не с хозяином, не в дежурке?

Грач залез под скамейку и тихо, жалобно поскуливает, глядя куда-то в сторону болота.

Да блин.

Оставив попытки дозваться пса из-под лавочки, ускоряю шаг. Почти бегу к корпусу «Буки».

До корпуса юношей остается метров пятьдесят. Я уже вижу его силуэт за деревьями: одноэтажное кирпичное здание, выкрашенное в жизнерадостный желтый цвет, который ночью смотрится скорее неприятно. В окне дежурного горит свет, в окнах спальни юношей — нет, как положено. А у входа должен стоять ночной надзиратель, Кирюха Семенов, молодой парень, который обычно, уткнувшись в опричный смартфон, сосет электронную сигарету, игнорируя общий запрет курить у крыльца. Ефрейтор Тюремного приказа.

Кирюха стоит, но он не курит. И в телефон не смотрит.

Он отчего-то вообще не двигается, замерев с поднятой рукой, будто собирался почесать затылок и забыл, как это делается.

А рядом с ним, в трех шагах, возвышается что-то белое, похожее на женскую фигуру, сотканную из тумана и лунного света. И пакли.

Полудница, мать ее аномалию. Существо класса Y10. С такими я еще не встречался, но чего ожидать — знаю.

Полудница поворачивается ко мне. Вблизи тварь похожа на громадную, неряшливо сделанную куклу, которую забыли раскрасить. Лицо и руки фарфоровые, вместо платья — то ли саван, то ли просто грязная холстина, волосы как ком технического льна. Хватило бы уплотнить все прокладки в колонии до единой.

Эта пакля шевелится, будто полудница стоит по горло в воде. Фарфоровое лицо мерцает.

И тут в моей голове появляется первый вопрос.

«Зачем чинить то, что снова сломается?»

Это не голос, хуже. Мысль, которая возникает будто сама по себе, но я точно знаю, что она не моя. Потому что я так не формулирую! И вообще стараюсь не думать о работе в нерабочее время.

«Кого я спас в Белозерске, кого? Было ли это вообще спасение?»

Знаю эту атаку, читал о ней в методичках, даже видел последствия — на телах тех, кто не смог выйти из петли. Ментальное воздействие через семантическую перегрузку, официально называется «философский паралич». Звучит забавно и безобидно, пока ты сам не начинаешь каменеть, пытаясь ответить на вопрос, на который отвечать не надо.

«Если бы я не родился, кто бы заметил?»

…Уф. С теми слизнями-телепатами под Поронайском было, пожалуй, попроще. Они были Y8.

Не отвечать — ни ей, не себе, никому. Не думать. Сосредоточиться на физическом.

Ноги на земле, гравий под подошвами, в левом ботинке камушек. Ноготь на большом пальце правой руки саднит — слишком коротко срезал, когда стриг. Воздух теплый. Но от полудницы тянет холодом, словно от открытого окна осенью.

«Сколько раз ты начинал сначала и сколько осталось?»

Экзистенциальный кризис в два часа ночи без водки и бывшей жены. Какой, однако, сервис.

Делаю шаг вперед — точно в киселе. Двумя ногами, топ-топ, по гравию, он хрустит… Полудница не отступает, вообще не двигается — кроме волос. Но вопросы становятся громче, назойливее, как комары, которых здесь почему-то нет.

«Почему ты думаешь, что в этот раз будет иначе?»

…Да что иначе-то? Что именно будет ина… Нет, стоп. Сосредоточься, Макар. Не обращаем внимания на этот белый шум вообще. А смотрим на белый…

…Фарфор. Это очень хрупкая структура. А я — маг давления, натяжения, напряжения. В любой фарфоровой чашке я чувствую те самые точки, от удара в которые чашка разлетается на осколки.

«Помнит ли кто-нибудь из них тебя живым?»

Вот. Вот эта точка.

Медленно — мне теперь и самому кажется, что я под водой, и волосы твари шевелятся очень даже органично, — медленно поднимаю руку и ногтем щелкаю полудницу по щеке.

Секунду ничего не происходит, и я уже думаю, что ошибся, что она устроена иначе, что сейчас вопросы окончательно затопят мой разум и я застыну рядом с Кирюхой в нелепой позе с протянутой рукой.

Потом фарфоровое лицо идет трещинами.

Мелкими, как паутинка. Они множатся, ветвятся, покрывают всю белую поверхность — и тварь осыпается, рассыпается, распадается тысячей фарфоровых осколков, которые превращаются в пыль, тают в воздухе, не долетев до земли.

Вопросы обрываются так резко, что у меня звенит в ушах от неожиданно наступившей тишины.

— Какого, кх… — раздается сзади, — кхе! КХЕ!

Ефрейтор Семенов стоит, ухватившись за перила, и надрывно кашляет: и сигарета, и телефон вылетели из пальцев — хорошо, сам не брякнулся. Он, кажется, успел набрать дыма в легкие — да так и застыл. А вот, ефрейтор, бросай курить, курить вредно!

Особенно когда начался Инцидент.

— Я… Макар Ильич, я чего-то… Голова…

— Потом, — говорю я коротко. — Поднимай тревогу! Прорыв.

— Прорыв? — Кирюха смотрит на меня так, будто я сообщил ему о высадке марсиан. — Но у нас же барьеры…

Я не успеваю ответить, потому что где-то в стороне административного корпуса раздается вопль, а фонари и прожектора гаснут.

Никогда не видел эти корпуса и дорожки в такой темноте. Тут же проклятые белозерские флэшбеки шибают в мозг — куда там полуденнице. Как ползли тени, заливая белые гипсовые клумбы…

— Жми кнопку на браслете, — повторяю я, — поднимай общую тревогу! Немедля!

Кирюха колупает пальцем браслет.

— Да че-то функция не работает… Ой… Нехорошо мне…

И захожу в корпус, где спят пять десятков юношей. Которых мне предстоит разбудить и организовать в боевое подразделение, потому что, судя по всему, этой ночью в колонии намечается полномасштабная хтоническая интервенция.

Несколько лет назад в Белозерске под моим руководством были ученые маги, знакомые с техникой безопасности и правилами эвакуации из НИИ. Теперь — малолетние пустоцветы-преступники плюс один обалдевший ефрейтор с кашлем. И хрен знает, куда отсюда можно эвакуироваться.

В казарме сонное царство: сопение, храп, бубнеж «робота-надзирателя», который катается между кроватями.

Я врубаю свет на полную мощность и ору:

— Подъем! Все на ноги, живо!

Эффект предсказуемый: хаос. Кто-то вскакивает, кто-то падает с койки, кто-то нервозно натягивает одеяло на голову.