после мне нужно было говорить ответный тост. Поэтому и поесть решил как следует, чтобы хмель не так в голову бил. На мёд мы не перешли, пили хорошее вино, к которому я не привык, но всё же допьяна меня напоить перед разговором Вишневецкому не удалось. Крепок был телом князь Скопин да и к вину непривычен, отчего хмелел я не так быстро.

Ну а когда уселись мы, распустив пояса, между нами стояла лишь небольшая сулея[1] с венгерским вином.

— Отменное токайское, пан Михал, — как ровня мы с князем звали друг друга по именам. — Ещё баториев подарок моему отцу, король Стефан его весьма ценил.

— А брат его двоюродный служил Грозному, — напомнил я, воспользовавшись весьма вовремя подсказавшей мне этот факт памятью князя Скопина.

— И куда это его привело? — пожал плечами ничуть не обескураженный князь. — Батюшка мой умер в достатке и почёте, а Байда повешен был турками за ребро и три дня мучился прежде чем ему даровали милость да застрелили из луков султанские янычары.

— Говорят, не милость то была, — напомнил ему я, — но страх, как хулил их веру князь Байда, что султан велел застрелить его из луков, потому как не больше слышать таких слов. Умер он может и не в достатке, но зато смертью мученика Себастьяна, весьма чтимого святого.

— Ваша правда, — кивнул князь, и перевёл разговор в иное русло. — Однако не о славных предках я пригласил вас поговорить, пан Михал.

— А о чём же, пан Адам? — поинтересовался я. — Понимаю я, вас более тревожат дела насущные, нежели прошлые, так скажите, для чего позвали вы меня к себе приватно, накануне сейма, где решится судьба всей Литвы.

— Судьба Литвы решится не на сейме, — усмехнулся моей наивности Вишневецкий, — но на ратном поле, и я бы хотел этого не допустить. Ибо как прежде было, так и остаться должно, потому как сила двух народов Речи Посполитой в единстве. Лишь вместе, плечом к плечу сможет Отчизна моя противостоять врагам, что напирают на неё со всех сторон.

— О каком единстве вы говорите, пан Адам? — удивился я. — Единстве для Литвы, которая лишилась земель, шляхты, видных магнатов, что предпочли стать коронными дворянами, нежели оставаться литовскими. — Тут я прямо намекал на Вишневецких, хотя и поддержавший нас князь Острожский был из такого же рода. — Единстве народа, чей уклад старательно уничтожают год за годом, заставляя забыть своё прошлое, без которого нет у него никакого будущего. Я русский, не литвин, не жмудин, однако даже пожив здесь без году неделю вижу, как литовский народ превращают в поляков. Assimilatio — вот что это такое.

— Assimilatio, говорите вы, пан Михал, — покачал головой Вишневецкий, — unitas,[2] отвечу я вам. Unus populus, unus rex, una fides,[3] вот какой девиз должен быть у Речи Посполитой, ибо се и есть суть res publica. Вот чего добивается и наш добрый rex Sigismundus Tertius. Но происходящее в Литве расшатывает, и без того носимую волнами, лодку моей Отчизны.

Он снова подчеркнул, что это его Родина, никак не моя. И с этим было не поспорить.

Вот только девиз, им провозглашённый, несмотря на то, что я не очень хорошо знаю латынь и память князя Скопина мне тут помочь не могла, показался мне удивительно знакомым. В нём только короля на вождя-фюрера заменить надо, и будет один в один.

— Стало быть, вы, пан Адам, в выборах участия принимать не станете, — предположил я, — дабы не раскачивать лодку ещё сильнее.

— Отнюдь, — снова покачал головой князь, — именно победы я и добиваюсь, дабы остановить то, что началось. Не только мятеж прекратить, но и погасить реакцию короля в виде его универсалов. Вернуть status quo, каким он был до начала мятежа.

— Пойдёт ли на это Жигимонт? — поинтересовался я. — Ведь, наверное, в Варшаве уже всю Литву перекроили на новый лад и готовы раздавать имения и староства за счёт конфискованных земель.

— Так я не против конфискаций земель Радзвиллов и Сапег, — рассмеялся Вишневецкий, — пускай их хоть Пруссии отдают. Вишневецкие от этого не обеднеют, да и прихватить себе тоже сумеем кое-чего. Думая о благе Отчизны, я и о своём не забываю. А ещё одно кровопускание пойдёт Литве только на пользу, хотя бы и потому, что сохранит её, даже в уменьшившихся пределах, но не сделает, как желает того король Сигизмунд, Новой Польшей. Магнаты-смутьяны будут подвергнуты пожизненной банниции, а простых шляхтичей, что не участвовали в мятеже активно, и вовсе transeat calix iste[4], и меч карающий королевского правосудия не коснётся их голов. В конце концов, отважная шляхта нужна будет королю в грядущем походе на Москву.

— И деньги, полученные с реквизиций, — понимающе кивнул я, — пойдут на оплату той самой шляхте и наёмникам для этого похода.

— Совершенно верно, — кивнул в ответ Вишневецкий.

— И Литва окажется обезглавлена, — добавил я, — лишена многих выдающихся родов, которым не возродиться после такого. По крайней мере, в прежней силе. Как только падут разом Острожские, Радзивиллы и Сапега, сила останется только у Вишневецких да ещё Пацев.

Вишневецкий промолчал, нечего было ему добавить к моим словам.

— К слову сказать, — заявил я, — Пацы уже попробовали меня на зуб, и я оказался для них слишком крепким орешком.

— Что верно, то верно, — с улыбкой согласился Вишневецкий. — Жаль того толстяка, он выжил, но теперь красуется дырой во лбу, а глаз у него зарастает бельмом. Но пьёт, говорят, уже весьма бойко и рассказывает такое, что диву даёшься. Что же до Пацев, действий их я не одобряю. Слишком прямолинейно. У них не хватит денег, чтобы набрать достаточно шляхты и перебить голосование на сейме. И скажите, пан Михал, вам ведь товарищи по заговору и бунту предлагали прислать такую же делегацию к подворью, где живут Пацы.

— Мы обсудили такую возможность, — не стал отрицать я, — однако решили так не поступать, ибо решить вопрос с Пацами это не сможет, а потому не стоит и тратить деньги на пустую демонстрацию.

— Демонстрации — это то, что у вас отлично получается, — рассмеялся Вишневецкий. — Меня весьма впечатлили гусары, да и пехота хороша.

Конечно же, перед кортежем князя проходили показательные выступления наших лучших хоругвей. Они никого бы не оставили равнодушным.

— А ваше приглашение и наглый драбант, которого вы прислали ко мне, что это? — поинтересовался я. — Не такая же демонстрация, как пацевы шляхтичи, орущие под окнами.

— Драбант мой уже получил плетей, — отмахнулся князь, — и теперь отлёживается после заслуженного наказания. Он вас больше не побеспокоит, пан Михал.

— Ну а что насчёт приглашения? — не дал я