знак глубокого подобострастия. Слышу глухой шорох его шагов — он поднимается с постели и принимается размеренно, вальяжно циркулировать вокруг меня.

— Я не стану пить эти помои, — бросает он резко, и у меня не находится сил для ответа.

Он отступает назад, и я ловлю отчетливый скрип пружин — кровать прогибается под его весом. Мне запрещено покидать эти стены, пока чашка не опустеет. Собираю в кулак остатки мужества.

— Эти помои — строгое предписание вашего лекаря, — бормочу я, чувствуя, как сердце бьется у самого горла. — Ваше Высочество.

Кожей чувствую, как его обжигающий взгляд буквально выжигает мне макушку, но мне запрещено вскидывать на него глаза. Застываю как мраморное изваяние.

— С какого перепугу я обязан подчиняться лекарю? Я творю лишь то, что пожелаю. Я — единственный уцелевший преемник этой короны, поскольку второй превратился в тварь, которую мне суждено прикончить, чтобы просто выжить. — В его интонациях не проскальзывает ни единой живой ноты, лишь тонкая, ядовитая ирония, которой он бравирует с пугающей легкостью. — Так с какой стати?

— Потому что вы ранены изнутри.

Его сухой, язвительный смех громом разносится посреди хаоса этой разгромленной спальни:

— Ты имеешь в виду кончину моего отца или тот занимательный факт, что его зарезал мой собственный брат?

Я храню гордое молчание. Физически осязаю ту лавину концентрированной ярости, которую он неизменно выплескивает на любого, кто подвернется под руку, без разбора лиц. Точь-в-точь как в тот самый первый день, когда я только переступила порог этого дворца. Я тогда делала свои первые робкие шаги, умирая от страха совершить оплошность, — в мои обязанности входило лишь наблюдать и наводить лоск на тренировочные залы. Мне было запрещено прислуживать принцам или совать нос в тронный зал.

Простая, плебейская работа, если бы не тот факт, что Эдоардо в ту минуту в пух и прах рассорился с отцом. И я оказалась первой живой душой, на которую он наткнулся, когда я отмывала паркет в спортзале после его тренировки с луком. Он хладнокровно использовал меня в качестве мишени — на моем правом предплечье до сих пор белеет аккуратный шрам от стрелы, пущенной им вскользь.

— Почему ты молчишь? — Он снова поднимается на ноги и сокращает дистанцию, вырастая вплотную ко мне. — До смерти боишься, что я могу сотворить с тобой что-то дурное?

Слегка приподнимаю лицо; его радужки, затопленные глухой тенью, буравят меня, лишенные малейшего выражения.

— Никак нет, Ваше Высочество. Вы страдаете оттого, что исходите злобой на самого себя.

Тишина. Глухая, звенящая.

Он таков со дня нашего знакомства — не подпускает к себе ни одну живую душу… но даже моей скудной плебейской логики хватает, чтобы осознать: он бесконечно, экзистенциально одинок.

Единственным человеком, который никогда не покупался на его напускное зверство, был Артур. Лишь брат умел высечь на его губах искреннюю, чистую улыбку.

В памяти снова всплывают слова Придворной дамы: «Эдоардо упрямо лепит из себя самого бездушного из тиранов, ему нравится, когда толпа верит в эту маску, но он никогда не был черствым». Моё нутро знает, что это истина, ведь я намертво запомнила то, как его глаза безмолвно молили меня о прощении в ту секунду, когда его стрела пустила мне кровь.

— Взгляни на меня, — шепчет он едва слышно.

Вскидываю голову, встречаясь с ним лицом к лицу. Тот самый взгляд из нашего первого дня.

Он медленно подносит чашку к губам и делает короткий, аккуратный глоток. Его веки слегка увлажнились, но он ни за что на свете не позволит слезам пролиться. От его глухой, затаенной скорби у меня в груди разливается свинцовая тяжесть.

Ощущение такое, будто он задыхается от вины за то, что вообще остался коптить это небо.

Внезапный, резкий стук в дверь заставляет его лицо мгновенно вернуть привычную каменную маску. Офицер королевской гвардии переступает порог, сжимая в руках свиток с гербовой печатью Руководящего совета.

— Ваше Высочество, всё готово к обряду престолонаследия.

Глава 38

Лавиния

Я и забыла, как мне не хватало прогулок на свежем воздухе.

Заточение под землей, пусть и продлившееся всего несколько дней, заставило меня почувствовать себя задыхающейся в капкане. Приподнимаю голову ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений у патрулей. Небо затянуто тучами… верный предвестник близкого ливня. На улице стужа, но, несмотря на это, мостовые кишат людьми, тащащими на себе мешки, доверху набитые провизией, словно в военное время. На их лицах отпечатался дикий, отчаянный ужас.

В нескольких метрах впереди замечаю отряд солдат: они прочесывают местность и бдительно следят за передвижением каждого прохожего. Я каменею, но Артур властно опускает ладонь мне на плечо, будто пытаясь вернуть почву под ногами. До этого момента благодаря Элайдже нам крупно везло: он отметил на карте глухие проселочные тропы, не занятые королевской гвардией. Однако многие проходы оказались намертво заблокированы, и теперь мы вынуждены пробираться через бурлящую людьми площадь.

Артур рывком увлекает меня в узкий, глухой тупик, подальше от навязчивых глаз толпы. Моя спина врезается в стену; он закрывает меня собой от внешнего мира, осторожно контролируя главную улицу.

— Стоишь здесь и не двигаешься. Вдвоем нам гораздо труднее остаться незамеченными.

Качаю головой в знак протеста:

— И слушать не стану, я иду с тобой.

Он резко разворачивается, награждая меня взглядом, не терпящим возражений:

— Вокруг слишком много стражи. Если меня обнаружат, я без труда ускользну, уведу их за собой и вернусь в убежище. — Он делает короткую паузу. — Но если схватят тебя, ты не сумеешь защититься, и мне придется вырезать их всех до единого. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Приоткрываю рот. Ох. Он только что прямым текстом заявил, что пойдет на убийство ради меня. Эта мысль должна была повергнуть меня в ужас, но вместо этого в груди разливается странное облегчение, и тень слабой радости озаряет моё лицо. К счастью, он слишком занят осмотром окрестностей и не замечает моей реакции.

— Ладно, — бормочу я, прочищая горло. — Но если через двадцать минут тебя не будет, я сама отправлюсь на поиски.

Мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять: под маской он недовольно морщит нос.

— Я вернусь раньше, но ты не смеешь делать отсюда ни шагу. Ни с кем не разговаривай и уж тем более не вздумай привлекать к себе внимание. Сиди тише воды. — Он чеканит каждое слово так, словно от этого зависит его жизнь. Окинув взглядом тупик, он заходит справа и с грохотом подтаскивает ко мне огромный мусорный бак. — Если почуешь опасность, притворись, будто копаешься в отходах, прикинься