class="p1">…Но послезавтра Егор оказался в медблоке с обширной кровопотерей.

* * *

Бумаги с анализом артефакта — все равно мятые! — я тоже засунул в ящик с инструментом. Обернул ими разводные ключи и прочие габаритные штуковины, будто так и надо.

— Все, Степан, вот теперь идем.

— А куда идем-то, Макар Ильич⁈ Делать-то теперь что?

— Теперь, Степан, ничего делать не надо. Кроме как надеяться. На то, что господин попечитель и наш Егор найдут дорогу обратно и благополучно вернутся в кабинет. Если не вернутся — ну… Мы об этом узнаем. Нас тогда с тобой пригласят.

— Ждать — терпеть не могу, нах, — передергивает плечами гоблин.

— Придется. Ждать и не палиться. Хотя вру, есть еще одно дело. Спрятать надо все это добро, которое из сейфа. Знаешь нычки на территории?

— Конечно, Макар Ильич! Там никто не найдет, железно-на!

— Вот и славно. Ты опять козюлину вытащил⁈

— Ну а что делать, если они у меня в носу? — и Степка ничтоже сумняшеся вытирает палец об занавеску, тщательно так. Избавился, спрятал.

Вздыхаю:

— Все, пошли, арестант. Покажешь мне свои нычки.

Охрана на выходе нас не проверяет.

Глава 8

Культурный обмен

Ратуша.

Здание торчит среди прочих, как второгодник в шеренге на физкультуре. Высоченное! Серый камень, узкие окна-бойницы, а колонны у входа — кривые, будто лепили их из глины на глазок. На башне — часы без стрелок. Может, те отвалились, а может, понятие времени здесь сочли излишним.

Крыльцо гигантское, как для великанов. Ну или для толпы. И она тут имеется!

На ступенях сидят, лежат, спят йар-хасут. Вышние, судя по затрапезному виду, с коробками и узлами. Многие что-то жуют — прямо тут. Один хлебает ложкой из котелка. А некоторые, кажется, не жуют уже, и давно.

— Это очередь? — спрашиваю я.

— Это жизнь, — отвечает капитан стражи.

Таких вот сентенций от йар-хасут мне еще не хватало, ага! Метамодерн какой-то.

Внутри еще хуже.

Дальний конец коридора теряется в полумраке, причем я не уверен, что у него вообще есть конец. Потолка тоже не видать. Но вдоль стен громоздятся стеллажи, а на них — папки, свитки и связки бумаг, серые от пыли. Стеллажи уходят в бесконечность: в высоту — тоже.

Пахнет подвалом и плесенью.

— Ничего не скажешь, уютненько, — бормочет Гнедич.

— Ты, дядя Коля, уважаешь Кафку?

— Ну если гречневую и с мясом, то да. А что?

— Так, к слову пришлось.

Дядюшка косится недоуменно.

В нишах меж стеллажами бесчисленные конторки, за ними сидят чиновники. Имеются перья с чернильницами. Конторок десятки, словно в загородном МФЦ, но посетителей тут еще больше. Слово «посетитель», впрочем, предполагает, что ты пришел. А судя по виду здешних Вышних, они тут и родились, и живут, и помирать будут. Собственно, вон тот бедолага спит, подложив папку с бумагами под щеку — а сосед его явно помер.

Мда-а. На болоте, пожалуй, повеселее тусить, чем тут!

Стражники нас ведут мимо всего этого — вглубь, вглубь, вглубь.

Изучаю двери с табличками: «Отдел учета входящих», «Отдел учета исходящих», «Отдел учета учета». Надо же понимать местную специфику, чтобы цели добиться.

Наконец — «Участок стражи при Управе».

Капитан стучит, входит, козыряет кому-то внутри:

— Двое Верхних. Задержаны на площади у ворот! Имеют оружие огневого боя. Принимайте!

И уходит вразвалочку — даже не оглянулся.

Так…

Мы — в помещении, которое представляет собой обычный полицейский участок, если бы полицейский участок проектировали существа, имеющие о полиции самое смутное представление. Стол дежурного завален бумагами так, что самого стражника и не видно.

А, вот он! Срединный, однако от Вышнего недалеко ушел — примерно как Сопля. Но в кителе и с пенсне на носу. У стола также торчат двое явных Вышних: с ведром и со шваброй. Ждут указаний, а может, просто стоят, потому что это единственное, что они умеют делать хорошо.

В углу — клетка. Безумно выглядит, но это не простой обезьянник, а огромная клетка для хомяка. Потому что внутри нее лесенки и колесо. Еще там сидит кто-то лохматый и тихо причитает.

У стены лавка, а на лавке дремлет еще один Срединный в расстегнутом кителе и в фуражке, надвинутой на глаза, ноги в сапогах заброшены соседний на стол. У стола, стати, нету ножки, а вместо нее стопка картонных папок с тесемками с надписью «Дело №__». Номер на верхней папке расплылся.

А вот эмблема на фуражках и кителях отлично видна: змеиная голова! Вроде Пакмана.

— Итак, — произносит дежурный, — Верхние. Имена?

— Егор Строганов. Наследник Договора. И мой спутник — Николай Гнедич, представитель благородного рода.

— Угу, — что-то царапает в журнале. — Повод для задержания?

— Бабулю преследовали.

— Угу. Оружие?

— Есть.

— Угу.

Никто ничего не требует сдать и тем более никого не обыскивает. Дежурный просто пишет «есть» и переходит к следующей графе, будто револьвер Гнедича — что-то вроде зонтика или носового платка.

Обезьянничанье, вспоминаю я слова дяди. Театр. Не затянулась ли пьеса?

— … Значит так, — дежурный захлопывает журнал. — До выяснения обстоятельств будете содержаться в камере. Вопросы?

— До выяснения чего конкретно? — спрашиваю я.

— Обстоятельств.

— Каких?

Болотник таращится на меня белыми глазами поверх пенсне:

— Сопутствующих.

Я, честно говоря, все жду реакции Коленьки. Что он сейчас примется цитировать Гомера и крушить мебель вихрями. Но Гнедич пока спокоен, только бровь сделал домиком. Полагаю, ему помогает фляжка. И любопытство.

— А сроки? — уточняет он светским тоном. — Сколько обычно длится… выяснение?

— По-разному, — отвечает дежурный. — Время — понятие относительное.

Дремлющий на лавке офицер приоткрывает один слепой глаз.

— Слышь, Моква, а чего ты с Верхними церемонишься? Брось их обоих в клетку, пусть сидят.

— Процедура, Шамот. Процедура.

Процедура — понятие относительное.

— Уважаемые работники муниципальной стражи, — встреваю я, — все понимаю насчет выяснения и протоколов. Но есть у вас тут кто-нибудь, кто нас может во Дворец провести? Нам бы, знаете, ли, туда. А не в клетку.

Шамот начинает ржать, а любитель процедур Моква информирует:

— В Ратуше ведет прием Дворцовый Секретарь. Запись через окно номер триста сорок семь, коридор «жэ», подъярус восьмой. Но лишь после выяснения…

— Обстоятельств, — завершает Гнедич. — По этому поводу, господа офицеры, есть предложение. Да, вместо клетки. Сыграем?

Моква хмыкает.