всеми. Только с осени Степь неспокойна, я держу сорок застав по усиленному расписанию и людей хороню чаще, чем вы чините задвижки. Свою треть за этот год я уже внёс — жалованьем живым и пенсиями вдовам. Хотите деньгами — сперва посчитайте, во что вам двоим обошлась бы моя граница нараспашку!

Каждый был прав. В том и состояла вся мерзость положения: каждый был прав со своей колокольни и потому не собирался сдвигаться ни на вершок.

Я слушал ругань и раскладывал склоку на части, как заклинивший затвор.

Годами их мирил не трезвый разум и не устав товарищества. Их мирила возможность отложить крупные расходы. Любой спор о ремонте кончался одинаково: латали дёшево, капитальный переносили на год, и сама отсрочка была для всех троих маленькой общей победой: никто не заплатил большой суммы, все остались при своих, порадовавшись чистой прибыли. Каждая отсрочка тихо съедала кусок ресурса установок. Теперь железо доехало до точки, где латать уже нечего: капиталка или ничего. Инструмент, которым здесь два десятилетия гасили ссоры, исчез вместе с последним запасом прочности машин.

Топливный голод довершил дело. Пока солярка стоила разумно, завод был источником ровного среднего дохода: из-за такого грызутся по мелочам, но такое не ломают. Кризис перекроил цену, и каждый за этим столом уже посчитал: кто в этот год держит работающую цепочку от скважины до цистерны, тот держит состояние. Каждый захотел кусок пожирнее, в том же заподозрил двух остальных, и всем троим стало выгоднее драться за большую долю стоящего завода, чем взять честную треть работающего.

А спусковым крючком этой ссоры стал тот, кто сидел напротив меня, в дорогой шубе и с отцовской печаткой. Старики за все это время выучились не доводить до края: уступить в мелочи, смолчать о лишнем расходе. Наследник края не чувствовал, а в отцовских негласных уступках видел слабость — награбленное, отнятое у его рода. Хуже всего было то, что он не интриговал. С интриганами я знал как обращаться. Марат Тенишев искренне восстанавливал справедливость, как он её понимал, обиженный за отца и гордый по молодости, и такого не сдвинуть ни деньгами, ни страхом.

Породу эту я знал давно, и за тысячу лет она не поменялась. Наследнику не терпится доказать, что он ни в чём не уступает отцу и твёрдо стоит на ногах. Именно потому он первым делом берётся за отцовское дело: рушит устоявшиеся договоры, рвёт налаженные связи. Даже от выгоды такой откажется, если выгоду нашёл не он. Каждый разрыв кажется ему шагом из отцовской тени, оттого остановиться он не может. Со стороны видно то, чего не видит он сам: ни одно из его решений ему не принадлежит. Всякий его шаг по-прежнему отмеряет отец, только теперь с обратным знаком: где старик уступил бы, сын упрётся, где старик смолчал бы, сын хлопнет дверью. Таких глупых отпрысков я навидался ещё, имея дело с конунгми и ярлами. Чем они кончали, тоже помню. Доказывая, что не слабы и не зависимы, они выглядели слабыми вдвойне и зависимыми стократ, а в доказательства уходило отцовское наследство — кусок за куском.

Смотреть на это со стороны я мог долго, только приехал я не смотреть, а решать проблему. На третьем круге я выложил на стол своё: казна Владимира вносит недостающие две трети немедленно, как аванс за топливо, в зачёт поставок по контрактной цене. Не подарок и не заём: деньги сегодня, солярка после ремонта. Усманов подался вперёд всем телом. Урусов покосился на свои часы и промолчал, и молчание означало согласие.

— Нет! — Марат Тенишев подскочил так резко, что качнулся стул. — Владимирские деньги сегодня — владимирская воля завтра. Один наш контракт вы уже держите, теперь хотите взять весь промысел? Отец, может, и согласился бы. Отец соглашался много лет подряд, потому нас и обирали при богатейшем поле Содружества! Со мной не выйдет, господ!

Дверь за ним ударила так, что задребезжали стёкла.

Изначально поставленный диагноз подтвердился, оказавшись, увы, неизлечимым.

Идиот…

Утираться я не стал, гневаться тоже. Сейчас это бессмысленно. Я смотрел на дрожащую дверь и строил следующие шаги. Пока Альметьевском правит сын, договариваться в Письмянке не с кем: гордость бумаг не подписывает. Значит, за стол нужно вернуть того, кто эти бумаги подписывал всю жизнь. Лекари не обещали старому князю весны — что ж, у меня в княжестве есть люди, которые спорят со смертью, и спорят вполне успешно, а если совсем припрёт, обращусь к Оболенкому. Милосердием тут и не пахло: я просто возвращал в игру человека, с которым можно вести дела, и человек этот будет знать, чьими стараниями дышит. А глупый мальчишка подождёт своего часа там, где ждут все наследники: за отцовским плечом.

— При Аделе Рустамовиче, — тихо сказал мне Усманов, когда Тенишев вышел к своей машине, — мы бы уже сговорились, Ваше Высочество. Старый князь взял бы лишнее на себя и смолчал, мы с Урусовым доложили бы своё. Так и жили год за годом…

— А теперь наследник считает, что всё это время его отца обирали.

— Считает, — не стал спорить старшина. — И, может, себе не врёт. Только по его счёту выходит, что должны ему все разом, а первые в очереди — мы с маркграфом.

Урусов уехал, бросив с порога, что слово своё слово он сказал и другим оно не станет. Усманов же достал из гроссбуха лист с витым гербом.

— И вот ещё, чтобы вы не думали, будто всё упирается в наши деньги. Ответ бакинской конторы, получен на прошлой неделе. Читайте сами.

Баку не отказывал никому. Баку вежливо ставил всех в одну очередь: мастера расписаны до следующей осени, запчасти к перегонным установкам по предоплате и в порядке поступления заявок, внеочередного рассмотрения не предусмотрено, с пожеланием доброго здоровья. Ни умысла, ни попытки торговаться. Одна деловая неторопливость конторы, к дверям которой выстроился весь голодный рынок: душить никого не требовалось, достаточно было не спешить.

На обратном пути я перебрал свои рычаги по одному.

Силой здесь было не взять. Бить некого: не враги, а совладельцы, каждый в своём праве, и земля под ними суверенная. Ввести дружину на чужой промысел значило подарить готовый casus belli тем, кто с лета ждёт от меня военной агрессии: по такому поводу кворум соберётся быстрее, чем моя колонна дойдёт до дома. И даже Императорская воля не решала ничего. Согни я всех троих рогом над договором, у мёртвого железа не прибавится ни