стеречь от тебя.

— Это похоже на похвалу.

— Это предупреждение.

Она подошла ко мне почти вплотную. Теперь я видела мелкие морщины у её глаз, сухую кожу, тяжёлые перстни. Женщина, которая пережила слишком много зим и слишком много похорон.

— Пятая жена должна быть умнее первых четырёх, — сказала она тихо. — Или хотя бы тише.

Я выдержала её взгляд.

— А если она будет громче?

В лице Яромиры ничего не изменилось.

Но голос стал ниже.

— Тогда мы узнаем, сколько крови ещё помнит этот дом.

Меня вывели обратно через женскую горницу. На этот раз женщины уже не делали вид, что заняты работой. Они смотрели открыто.

Кто-то с жалостью.

Кто-то с неприязнью.

Кто-то со страхом.

Я шла между ними и чувствовала: после этого разговора моя клетка стала меньше. Но стены её стали видимыми.

А видимую стену когда-нибудь можно найти, где сломать.

У порога Малуша бросилась ко мне.

— Вы живы?

Я посмотрела на неё.

— Пока.

Она закрыла глаза от облегчения.

А я вдруг поняла, что это слово стало нашим общим приветствием.

В этом доме никто не спрашивал: «Как ты?»

Здесь спрашивали только одно:

жива ли ты ещё.

Глава 8 Настой для княжны

После разговора с Яромирой я поняла две вещи.

Первая: в этом доме правила не защищали людей. Они защищали тишину.

Вторая: если Ясне снова дадут тот настой, ребёнок может не проснуться.

И с этим я уже не могла просто сидеть в дальнем тереме и ждать, пока кто-нибудь решит, жива я сегодня или нет.

Малуша принесла мне ужин ближе к вечеру. На деревянном подносе стояла миска с кашей, кусок хлеба, солёный огурец и кружка с тёплым питьём. Я сразу взяла кружку.

— Кто наливал?

Малуша устало вздохнула.

— Я.

— Откуда брала?

— Из общего кувшина на кухне.

— Кто заваривал?

Она села на край лавки и посмотрела на меня с тоской.

— Госпожа, я теперь перед каждой чашей должна родословную трав спрашивать?

— Желательно.

— На кухне меня за это Дуня половником огреет.

— Тогда начни с малого. Спроси, кто готовил настой для Ясны.

Малуша замерла.

— Вы же слышали княгиню Яромиру. Вам нельзя приближаться к княжне.

— Я и не приближаюсь. Я приближаюсь к настою.

— Это почти хуже.

— Зато настой не может приказать бросить меня в снег.

— Вы не знаете наши настои.

Я посмотрела на неё.

Малуша опустила глаза, но всё же тихо сказала:

— Дуня принесла. Так княжна говорила.

— Дуня готовит?

— Дуня на кухне всем ведает. Но травы берёт не сама. Их Ждан Лекарь держит. Иногда Всеслава ключ даёт. Иногда травницы приносят.

— То есть настой мог пройти через четыре пары рук.

— Через больше, — мрачно сказала Малуша. — У нас в тереме у чаши длинная дорога.

Я запомнила фразу.

У чаши длинная дорога.

В моём мире это называлось цепочкой доступа. Кто мог взять препарат. Кто мог подменить дозу. Кто видел. Кто подписал. Кто сделал вид, что не видел.

Здесь не было журналов, камер, анализов и лаборатории.

Но были люди.

А люди в любом веке ошибались одинаково: говорили лишнее, боялись не вовремя, прятали глаза.

— Мне нужно на кухню, — сказала я.

Малуша вскочила.

— Нет.

— Да.

— Вам нельзя.

— Мне многое нельзя. Я уже привыкла.

— Не привыкли. Вы каждый раз делаете вид, что привыкли, а потом говорите то, после чего у меня сердце падает.

— Значит, пойдёшь со мной и будешь ловить сердце.

Она смотрела на меня почти с отчаянием. Потом вдруг сказала:

— Вас не выпустят.

Я подошла к двери и постучала.

Снаружи отозвался караульный:

— Чего?

— Княгине нужна горячая вода.

— Зови девку.

— Девке нужна помощь. Княгиня после горячки. Питьё остыло.

За дверью помолчали.

— Сейчас скажу.

Малуша смотрела на меня круглыми глазами.

— Вы врёте княжьей страже.

— Я прошу горячую воду. Это не ложь.

— Вы хотите выйти.

— А это уже надежда.

Ждать пришлось недолго. Вместо караульного дверь открыл молодой дружинник, которого я видела вчера в гриднице. Светловолосый, с лёгкой улыбкой и слишком внимательными глазами. На вид — почти беззаботный. Но в этом доме беззаботные долго не жили.

— Княгине горячей воды? — спросил он.

— И пройти к кухне.

— Вода сама дорогу сюда найдёт.

— А я хочу увидеть, откуда она идёт.

Он улыбнулся шире.

— Опасное желание. У нас в Стужине вода часто идёт мимо тех мест, куда лучше не смотреть.

Малуша тихо пискнула:

— Любомир…

Значит, это он.

Любомир Быстрый. Молодой дружинник. Тот самый, который умел улыбаться так, будто уже знает конец разговора.

— Князь велел держать меня под замком? — спросила я.

— Князь велел, чтобы вы не умерли.

— Тогда горячая вода и еда входят в приказ.

— Хитро.

— Практично.

Он склонил голову, будто оценивал ход в игре.

— До кухни провожу. Только недолго. И без разговоров с лишними людьми.

— Кто здесь лишний?

Любомир усмехнулся.

— Обычно тот, кто ещё жив.

Малуша схватила меня за рукав, но я уже вышла.

Коридоры главного двора вечером были другими. Днём они казались тесными, полными глаз и запретов. Теперь — тёмными, пахнущими дымом, капустой, мокрой шерстью и усталостью. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина ругалась шёпотом. За стеной смеялись мужчины. Дом жил так, будто ничего страшного в нём не происходило.

Именно это пугало больше всего.

Кухня оказалась большой, жаркой и шумной. После холодного дальнего терема я на миг почти ослепла от огня. В печах пылали поленья. На крюках висели котлы. Женщины месили тесто, резали репу, носили воду. Пар стоял такой плотный, что лица казались размытыми.

— Дуня! — позвала Малуша.

Из-за стола выглянула широкая женщина с красными руками и быстрыми глазами.

— Чего тебе?

Потом увидела меня.

И сразу перестала быть просто кухонной работницей.

Поклонилась неловко, но достаточно глубоко.

— Княгиня.

— Мне нужна вода, — сказала я. — И ответ.

Дуня метнула взгляд на Любомира.

Тот прислонился к косяку и сделал вид, что ему скучно.

— Какой ответ?

— Кто готовил утренний настой для княжны Ясны?

На кухне стало тише.

Не полностью. Ножи продолжали стучать. Котлы — булькать. Но люди начали слушать.

Дуня вытерла руки о передник.

—