Новый парень Дины? И что он делает в моём доме, на моём дне рождения?

Я уже набираю воздух, чтобы прошипеть что-нибудь ядовитое, но он оборачивается.

Спина была впечатляющей. Но торс — как из тех романов, которые я перечитывала в десятом классе, пряча под одеялом. Рельефный, сильный, будто высеченный.

— Это кто-то из твоих братьев за пару дней так вырос? Или это просто Аполлон решил заглянуть на закуску?

Клише. Прямо отвратительное клише.

Отвожу взгляд, смотрю на Лиру.

— Ты закончила?

— Ты знаешь, кто это?

— Откуда мне знать?

— Это твой дом!

Она не отводит глаз. Её зрачки расширены, щёки порозовели.

— Я его где-то видела… но мозг не обрабатывает. Посмотри на лицо, не на тело. У тебя мозг работает в тысячу раз лучше моего.

Я закатываю глаза. Но поворачиваюсь.

И в ту же секунду сталкиваюсь с парой дерзких зелёных глаз.

Тех самых. Которые я раньше обожала. Которые снились мне по ночам. Которые я похоронила три года назад.

Они смотрят прямо на меня.

Глава 18

Эстер

Во мне — два чувства. Только два. Они не смешиваются. Стоят по разные стороны грудной клетки, как два зверя, готовые разорвать друг друга.

Первое это ярость. Не та, что бушует, а та, что жжёт изнутри, будто в горле застрял раскалённый уголь. Пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони слишком резко, почти с облегчением. Хочется схватить его за волосы — не нежно, не по-дружески, а прямо дернуть, прижать его лоб к краю бассейна и кричать: «ЗА ЧТО? За что уехал? За что исчез? За что бросил меня одну с этой болью, которая не уходила месяцами?»

Я помню, как тогда не могла спать. Как хваталась за любую игру, любой шум, любую ерунду — лишь бы не думать. Как плакала в душе с включённой на полную водой, чтобы никто не слышал. А он? Он молчал. Три года ни слова.

Но второе чувство — пустота. Не спокойствие, не равнодушие. А именно выжженная пустота, как после пожара, когда от дома остаются только обугленные балки. Я тогда истощила все эмоции. Выплакала, выкричала, вымотала себя до состояния, где даже боль — уже не боль, а просто фон. Сейчас я не чувствую к нему ненависти. Не чувствую любви. Не чувствую даже тоски.

Я чувствую — разрыв. Как будто часть меня всё ещё ждёт его ответа, а другая давно похоронила эту надежду.

Он улыбается. Та самая улыбка. Та, что раньше заставляла моё сердце биться быстрее, даже когда мы просто сидели на крыльце и ели мороженое. Но сейчас она похожа на улыбку Кюла — дерзкая, уверенная, почти театральная.

И это раздражает.

Потому что я не знаю, кто он сейчас: Люк, которого я знала? Или просто красивый незнакомец с зелёными глазами?

Раньше я бы заметалась. Сжала бы губу зубами до крови. Запустила бы пальцы в волосы. Начала бы загибать и разгибать пальцы — один, два, три, четыре — чтобы вернуть контроль над телом, над мыслями, над дыханием. Я бы дрожала. От страха, от желания, от боли. От всего сразу.

Сейчас же этого нет.

Тело натянуто, как струна, но внешне полное спокойствие. Я научилась. За три года научилась прятать всё под маску «всё нормально».

Поворачиваюсь к Лире.

Она снова что-то говорит, голос дрожит, глаза блестят. Решила заарканить? Забирай.

— Это Люк, — говорю ровно и холодно, как будто представляю обычного незнакомца на улице.

Она замирает. Всё лицо — шок. Ещё бы.

Я не жду. Просто иду. Шаг. Второй. К дому. К спасению.

— Эстер.

Его голос. Только два слога. Но всё тело реагирует: ладони становятся влажными, в висках чувствую стук, в животе — лёгкое подташнивание от адреналина.

Мозг орёт: «Беги! Не смотри! Не слушай!» Но ноги — будто вросли в землю.

Не оборачиваюсь. Я не жду, что он пойдёт за мной.

Но он идёт.

Он почти не изменился. Да, тело другое. Резкое, мускулистое, вода стекает по спине, по пояснице, по бёдрам. Но движения — те же. Лёгкие. Уверенные. Как будто он знает, что мир крутится вокруг него. Хотя раньше он этого совершенно не замечал.

А я — растеряна.

В детстве мне было плевать, что он пухлый. Мне нравилось, как он смеялся. Как защищал меня. Как говорил: «Ты — огонёк, Эстер. Не гасни».

Теперь я взрослая. Гормоны шумят в крови. Если Коул — сила, стабильность, надёжность… То Люк — хаос, искра, падение. А раньше для меня всё было наоборот.

И я боюсь смотреть на него, потому что не хочется выпускать чувства вновь. Да и впускать Люка в свою жизнь мне так же не хочется.

— Эстер.

Оборачиваюсь.

Сжимаю челюсти. Заглушаю девочку внутри — ту, что всё ещё хочет заплакать, броситься к нему, спросить: «Почему? Почему ты не вернулся раньше?»

Включаю Эс. Холодную, сдержанную, недоступную.

— Люк.

Выходит почти идеально. Голос ровный, руки — по швам, дыхание — под контролем.

Но внутри меня словно проносится огненный шар.

Бросаю взгляд за его спину. Дина чуть опускает очки. Смотрит. Подмигивает.

Отлично. Теперь мы — цирковые зверюшки.

Лира всё ещё стоит на том же месте, будто её вырвало из реальности. Да, это он. Да, я в шоке. Но теперь это не имеет значения.

Он протягивает свёрток. Бумага шуршит. Я беру и разворачиваю. Сертификат на прыжок с парашютом.

Он помнит?

Помнит, как мы в четырнадцать моих лет сидели на крыше и мечтали: «Когда-нибудь мы прыгнем вместе».

Я тогда сказала: «Ты поймаешь меня, даже если я упаду».

Он ответил: «Всегда буду ловить, огонёк».

А вот и не поймал.

Сейчас я кладу сертификат в сумку. Поднимаю подбородок. Смотрю ему в лицо — не на грудь, не на плечи, не на эту проклятую воду на коже. Иуда. Специально не надел футболку?

— Что-то ещё?

— Нет. Не против, если я останусь на ужин?

— Нет. Ты же часть семьи. Если, конечно, не забыл.

Голос чуть дрожит на последнем слове. Я ловлю себя на этом и злюсь. Злюсь на слабость. На то, что он всё ещё может заставить меня чувствовать так сильно.

Дискомфорт жжёт под кожей, как сыпь. Я хочу уйти. Хочу забраться в комнату, упасть лицом в подушку и орать — долго, хрипло, до полного опустошения. Но не могу. Потому что он смотрит. Если сейчас быстро убегу, поймёт, что до сих пор мне не безразличен.