бессилия и чего-то еще — чего-то темного, первобытного, собственнического, что он так долго пытался в себе задушить и что теперь рвалось наружу, сметая все преграды.

В коридоре стихли ее шаги. Легкие, стремительные, чеканные, полные ледяного достоинства. Она не побежала. Не стала догонять, кричать, выяснять отношения. Она ушла. С прямой, как струна, спиной, с высоко поднятой головой, и это бесило его даже больше, чем если бы она обернулась и влепила ему звонкую, хлесткую пощечину. Она просто исчезла, растворилась в полумраке коридора, оставив после себя только тонкий, едва уловимый запах лекарственных трав, старых книг и чего-то неуловимо сладкого, и чувство невосполнимой, разъедающей душу потери.

Рядом звенел, вибрировал, ввинчивался в висок голос Лейлы — пронзительный, назойливый, как сверло дантиста, как комариный писк над ухом.

— … и вообще, как ты мог, Лайам? Она же никто! Абсолютно никто! Какая-то серая, бесцветная целительница с четвертого курса, которая даже не умеет нормально одеваться, которая даже не красится, которая…

— Замолчи.

Слово упало в гулкую тишину пустой аудитории, как стреляная гильза на каменный пол — тяжело, звонко, окончательно. Лайам медленно, очень медленно повернулся. До этого момента Лейла видела его только одним: ленивым, снисходительным, вечно полуулыбающимся красавчиком, который позволял ей виться вокруг себя, позволял прикасаться, позволял думать, что она — особенная. Сейчас перед ней стоял совершенно другой человек. Его глаза — обычно цвета штормового моря, серые с темным ободком, — стали черными, бездонными, как омуты, в которых плескалось что-то древнее, опасное, первобытное. Воздух в аудитории сгустился, стал вязким, как раскаленная смола, и Лейла инстинктивно, повинуясь животному страху, сделала шаг назад, больно ударившись лопатками о твердый дверной косяк.

— Ты, — сказал он тихо, почти ласково, и в этом шепоте слышался хруст ломающегося льда, хруст костей. — Ты только что испортила то, над чем я работал две недели. Ты понимаешь это? Осознаешь?

Он не кричал. Крик был бы милосерднее, проще, понятнее. Его голос струился холодом, от которого у Лейлы свело живот, а по спине побежали ледяные мурашки размером с кулак.

— Я… я не хотела, Лайам, честное слово, я просто… я соскучилась, я хотела сделать сюрприз, я…

— Ты приперлась сюда без спроса, — он шагнул к ней, и Лейла вжалась в дверь, чувствуя, как ручка впивается в поясницу, как дрожат колени. — В мое личное время. В место, о котором тебя не просили знать. Устроила цирк. Обозвала ее. Унизила. — Он шагнул еще ближе, нависая над ней, как скала. — Ты хоть отдаленно представляешь, что ты натворила, Лейла? Хоть краем своего куриного мозга?

— Лайам, милый, я же не знала, что она для тебя что-то значит, я думала, это просто учеба, просто репетиторство…

— Не называй меня так, — оборвал он, и каждое слово было как удар хлыста. — Никогда. Больше. Не называй. Меня. Так.

Он отвернулся так резко, что полы его форменного сюртука взметнулись, как крылья хищной птицы перед броском. Провел дрожащей рукой по лицу, пытаясь унять эту предательскую, унизительную дрожь в пальцах. Эйра ушла. С этим своим ледяным, непроницаемым спокойствием. С этими глазами, в которых он успел прочитать всё за долю секунды: злость, обиду, боль, но самое страшное, самое убийственное — разочарование. Она решила, что он играет. Что она для него — очередная забава, игрушка, галочка в длинном, бесконечном списке. Что все его слова, все его прикосновения были фарсом.

«Разберись со своей личной жизнью», — звучало у него в голове ее голосом, спокойным, холодным, режущим без ножа. «Разберись».

Лайам закрыл глаза, пытаясь отбросить ненужные, колючие воспоминания, но они нахлынули, сшибая с ног своей остротой, своей яркостью. Тот обед в доме Вэллси. Ей тогда было шестнадцать — угловатая, зажатая, вечно недовольная девчонка с острыми локтями, вечно растрепанной косой и взглядом исподлобья, полным вызова и недоверия. Она вскочила из-за стола, когда Райан в очередной раз начал решать за нее ее судьбу, и бросила в лицо матери, отцу, всему миру: «Я поступлю в Академию. На целительский. И никто меня не остановит». Он тогда едва не рассмеялся ей в лицо. Не потому, что ему было смешно. А потому, что впервые в жизни увидел в этом колючем, неприметном, сером создании огонь. Настоящий. Яркий. Живой. Тот самый, который заставил его замереть с поднятой вилкой и забыть, как дышать.

Она сжимала столовую вилку так, будто это был меч, и крикнула ему тогда, глядя прямо в глаза, не отводя взгляда: «Ты еще обо мне услышишь!»

Он услышал. Через два года. Райан, приятель, с которым они вместе мочили эль в дешевой таверне за стенами Академии, небрежно, между глотками, обронил: «Сестренка в Академию поступила. На целительский. Представляешь? Прошла по конкурсу, стипендию выбила».

Лайам тогда чуть пивом не поперхнулся. Представил. И понял, что всё это время — эти случайные, пустые связи, этот фарс, который он называл личной жизнью, эти бесконечные Лейлы, Миранды, Сары — он просто ждал. Ждал ее.

А потом она появилась. В сером, простом платье, с гладко зачесанными, без единой выбившейся прядки, волосами, с выправкой офицера императорской гвардии. Она шла по коридору, глядя строго перед собой, и ее взгляд говорил громче слов: «Я здесь для учебы. Все остальное меня не касается. Не приближайтесь. Не трогайте. Не мешайте». Он заметил ее сразу. Среди сотен лиц, среди тысяч студентов. И с того самого дня следил. Неотступно. Молча. Как хищник, затаившийся в засаде. Так, чтобы она не догадалась, что каждый ее шаг, каждый жест, каждая гримаска, когда она сердилась на сложные заклинания, каждый вздох, каждое движение — отпечатывались в его памяти, как клеймо.

— Лайам? — голос Лейлы дрожал, превращаясь в тоненький, жалкий писк. — Ты злишься? Ты меня пугаешь.

Он открыл глаза и смерил ее взглядом. Тем самым — турнирным, боевым, каким он смотрел на поверженных противников, прежде чем опустить меч и добить. В этом взгляде не было ненависти. В нем было хуже — абсолютное, ледяное, космическое безразличие.

— Иди, Лейла.

— Но, милый, давай поговорим, давай все обсудим, я же люблю тебя, я же…

— Я сказал — иди. Сейчас. Пока я не сказал то, о чем ты будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Она поняла. По тому, как побелели ее губы, как судорожно сжались пальцы на дорогой сумочке, как подкосились ноги в этих дурацких, высоких каблуках. Она поняла, что если сейчас не уйдет, не исчезнет, не растворится, то услышит то, что раздавит ее окончательно, превратит в пыль. Она вылетела в коридор, и дверь за ней грохнула так, что стекла