Шрифт:
Интервал:
Закладка:
«Кстати, дед Карл в ответ на нападки на тех немцев не очень-то обижался, лишь посмеивался. Видимо, немцы в Пенсильвании и немцы здесь — это какие-то разные немцы. Опять же, насколько глаголет пробуждающаяся память: мать Гюнтера, ныне покойная, происходила опять же из семьи именно пенсильванских немцев. Была та семья из немцев Лотарингии, вроде бы. И при жизни матери, и тем более, после ее смерти, отношения между Майерами и той семьей были, мягко говоря — не очень!».
Насколько вспомнил Кид, Карл поначалу решил сдать часть земли в аренду Келли, но как-то так вышло, что теперь они были не арендаторами, а больше наемными рабочими. Дед платил и Бьорку, и Лиаму долларов… Вроде бы по пятнадцати-семнадцати. Норе, матери Гленны, меньше, как бы не десять долларов. Сколько платят той же Гленне, Гюнтер не знал. Возможно, что и ничего не платят!
Но это не было совсем уж по-кулацки со стороны Карла: семье Келли полагалось все то продовольствие, что произрастало на ферме, без счета — сколько надо для прокорма, столько и брали. То есть, голода ирландцы сейчас не знают. Также им помогли построить крепкий небольшой дом, метрах в трехстах от усадьбы Майеров, там место очень удобное: гора закрывает от зимних ветров; лес, чтобы набрать валежника, рядом; родник — прямо возле дома. К тому же какой-то процент от выращенного на ферме и проданного на ярмарке в Кристиансбурге тоже выплачивается семье Келли.
Сейчас в семье ирландцев, кроме Лиама и Гленны, есть еще Коннор, младший сын. Да еще и Лиам год назад женился, взяв в жены какую-то приблудную девушку-ирландку, сироту.
«Х-м-м… Так что тут удивляться не приходится, отчего Гленну не смутить голым мужским телом. Если жить всем вместе в одной, пусть и приличной по размерах хижине, да с родителями и семьей старшего брата, волей-неволей будешь знать, откуда дети берутся!».
Что еще частенько упускают из вида радетели за мораль и нравы…
«Да-да… Русская деревня была патриархальна, добродетельна, богобоязненна. Угу, как же!».
Все сельские жители — хотят они этого, или не хотят, но так или иначе сталкиваются с процессом «плодитесь и размножайтесь». Здесь даже не о людях идет речь. Уход за домашним скотом, к примеру! Для сельских ребятишек не является чем-то неизвестным процесс… К-х-м… Видят они это постоянно вокруг себя: бык покрывает корову, это — естественно? Ну а как же? Ведь покроет он ее и будет приплод у скота. А это же — замечательно! Две коровы будут. Или же бычок, которого можно будет года через полтора забить на мясо. Кони, опять же… Да — все вокруг! Те же пчелки, птицы и прочие собаки-кошки. Да-да… Пестики-тычинки.
И мало того, что они все это видят. Нужно же еще и помогать тому скоту, чтобы наверняка получилось. Плехов смутно представлял, что если молодой бычок, по причине неопытности, ага… Сломает орудие производства, то, в отсутствие опытного ветеринара… А откуда его в здешнее время взять? Коновалы? Ну да, есть где-то такие, но далеко не везде! Короче, бычок будет долго болеть, «производителем» быть перестанет, а то и вовсе уйдет на мясо, чтобы попросту не издох. А это потери! Так что все это происходит под бдительным надзором владельцев скота, в том числе — немного подросших детей.
И окот, и отел, и жеребятся тут все тоже под контролем людей: кому охота терять скотину на ровном месте? И детей приучают к такому уходу с детства, чтобы знали, как надо. Для деревенских это в порядке вещей, привычно.
Почему это выпадает из внимания «радетелей» за мораль и нравы, особенно если говорят о прошлом? Да бог, весть! «Истореги» родной морали, видимо, позабыли давно, что значит жить в деревне. Ну да — хрен с ними!
Так что удивляться некоторой подкованности подрастающих сельских жителей в определенных вопросах не стоит. Помните: «бытие определяет сознание»? Вот именно оно самое и определяет! Ну, а мораль… Нет, ну а что — человеческое же общество, так что веди себя на людях прилично, и будешь слыть приличным человеком.
Процесс кормежки происходил тоже непросто: усевшись рядом, Гленна кормила Гюнтера бульоном из ложки. В бульоне были размочены небольшие куски белой булки. Было вкусно, но немного непривычно. В процессе девчонка поглядывала на Кида и улыбалась чему-то. Он отвечал ей такой же, но смущенной улыбкой.
— Эй! Ты куда заглядываешь? — притворно возмутилась рыжая.
Она отставила миску с бульоном и ложку в сторону, и принялась поправлять вырез платья. Глядела на парня прищурившись, якобы с раздражением. Гюнтер сморщился, но промолчал:
«Ой-ой-ой! Было бы там, что разглядывать — так, даже не единичка. Невнятные холмики с аккуратными коричневыми сосками. Х-м-м… Вот у Марты интересно было бы заглянуть!».
После кормежки Гюнтер, покряхтев, попытался поудобнее устроиться на все той же доске. Пока рыжая его обмывала, он успел разглядеть, что это была обычная широкая доска, обернутая какой-то тканью в несколько слоев.
«Вот отчего мне жутко жестко и неудобно. Пыточный инструмент какой-то!».
— Гленна, слушай… А может, мы уберем, к черту, эту доску, а? Ну совсем неудобно на ней лежать. Да и к чему она?
Девушка озадаченно почесала затылок:
— Но ведь доктор сказал…
— Это не доктор, это какой-то шарлатан! — рассердился при упоминании эскулапа Кид.
— Вот еще! Ну ты и скажешь тоже! Доктор уже не один десяток лет пользует всю округу. Если сказал, что так будет лучше, значит, так тому и быть! — припечатала Гленна.
— Да пусть он, вон — кобыл пользует, невежда этот! — возопил парень, — Пользователь, блин, коровий! Сама посуди… Ты меня сейчас обмывала — что там у меня со спиной?
Девушка поморщилась:
— Синяк там во всю спину, аж смотреть страшно. Багровый такой, распухший…
— Вот! Представь, каково это лежать разбитой спиной на доске. Еще и затекает там все, ни пошевелиться, ни повернуться поудобнее. Болит…
— Ну… Я не знаю! Надо с дедом Карлом посоветоваться. Вот как он решит, так и будет! — и девчонка убежала искать деда Гюнтера.
Дед, со все той же суровой миной на лице, выслушал Гюнтера, осмотрел ему спину.
— Гросфатер! Если я буду лежать на мягком, разве не быстрее заживет моя спина? — привел довод Кид.
Дед почесал подбородок:
— Вроде бы и правильно, но…
— Дед! Этот врач… Он же сразу сказал, что я помру, не так ли? А я живой. То есть он ошибся. А если он ошибся тогда, почему он не может ошибаться сейчас, с этой доской? —
