была, а на других мне наплевать. Как ты находишь оправу этих брильянтов? – спросила она, наклоняясь вперед, чтобы пристальнее на себя взглянуть, и медленно качая головой, так что великолепные камни засверкали как огонь.

– Красиво, – коротко вырвалось у мужа.

– Ну, я не знаю, могло быть побольше эмали. Я поговорю завтра с ювелиром. Но о чем мы говорили? – рассеянно спросила она, все вертя головой перед зеркалом.

– Мы говорили о том, чтобы взять к себе твою кузину вместо нашей умершей дочери, – ответил муж с некоторой строгостью, остановившись посреди комнаты, по которой прохаживался, и бросая на жену пристальный взгляд.

– Ах да. Боже, как неудобно застегиваются эти серьги. Застегни, я не могу.

Когда он подошел, жена его зевнула и заметила:

– Конечно, никто не сможет заменить нам родную дочь. Если бы Джерелдина была жива, она была бы блондинкой, у нее глаза были голубые, как сапфиры.

Он посмотрел на жену и руки его опустились. Он подумал о том дне, когда эти глаза, действительно голубые как сапфиры, горели лихорадочным огнем смерти, а жена и мать, находившаяся теперь перед ним, с этим же самым холодным и самоуверенным выражением лица, спускалась с широкой лестницы в карету и шептала, подбирая свой шлейф: «О, не беспокойся, Сера за ней присмотрит».

Может быть, и она подумала теперь об этом, потому что легкая краска выступила сквозь румяна на ее лице, когда она встретилась с суровыми глазами мужа, но она только ближе повернулась к зеркалу, говоря:

– Я забыла, что ты не любишь роль горничной. Я постараюсь застегнуть сама, так как ты выгнал Серу.

Он собрал свое самообладание в тысячный раз и прогнал от себя это страшное воспоминание, даже принудил себя улыбнуться, тихо отнял ее руку от уха и начал проворно застегивать непослушную серьгу.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Я всегда готов служить моей жене.

Она бросила на него взгляд, который он любезно принял за награду, и томно протянула ему браслеты. Когда он застегивал их на ее руках, она спокойно окинула его глазами с головы до ног.

– Я не знаю мужчины, фигура которого могла бы сравниться с твоей, – сказала она с гордостью в голосе, – хорошо, что ты женился на такой женщине, которая не кажется ничтожной возле тебя. И прибавила со своей обычной непоследовательностью:

– У дочери мистрис Бокер черные глаза, но боже, какое чучело делает она из нее! Сильвестер со вздохом отвернулся к окну и стал смотреть на тяжелые хлопья снега, медленно падавшие на мостовую.

– Даже мистрис Фицджеральд, при всем ее вкусе, не умеет одевать свою дочь, – продолжала его жена. – Тише, Черри! – обратилась она к птице в клетке. Я с такой же гордостью наряжала бы ту, которая находилась бы под моим надзором, как саму себя, только бы она ценила это.

Видя, что пронзительное пение птицы не прекращается, она подошла к клетке и протянула свой белый палец птице с таким милым и ласковым движением губ, которого никогда не видела маленькая Джерелдина с голубыми глазками.

Сильвестер снова вспомнил о маленькой Джерелдине; снег всегда напоминал ему о ней и о ее невинном вопросе, не для забавы ли маленьких детей Бог посылает такие большие хлопья снега.

– Я даю тебе полную свободу, – продолжал он.

Мистрис Сильвестер отвлекла свое внимание от птицы и бросила на мужа проницательный взгляд, который вызвал бы его удивление, если бы ему удалось перехватить его. Но он стоял к ней спиной, а в небрежном и томном тоне, которым она ему ответила, не было ничего такого, что заставило бы его повернуть голову.

– Я вижу, что тебе будет приятно, если я возьму к себе эту девочку, но…

Она замолчала, лаская птицу, между тем как муж с нетерпением барабанил пальцами по стеклу.

– Я должна поговорить с ней, прежде чем решу, может ли она остаться у нас, – продолжала она, и повернувшись к зеркалу добавила – Эдвард, пожалуйста, подай мне шаль.

Он хотел было поцеловать белоснежную шею, набрасывая на плечи шаль, которую взял с кресла. Но это не понравилось бы этой спокойной и томной красавице, которая не любила слишком открытую дань своим прелестям и сохраняла свои ласки для своей птицы. Кроме того, это имело бы вид благодарности, а благодарность была бы неуместна к жене, изъявившей согласие на его предложение принять ее родственницу в его дом.

– Она может приехать уже завтра, – заключила она, когда, довольная наконец каждым бантиком, с необыкновенным изяществом выходила из комнаты.

– Прием у мистрис Китредж будет через неделю, и мне хочется посмотреть, какой вид будет иметь черноволосая красавица с белым цветом лица в платье нынешнего нового гелиотропного цвета.

Итак, победа одержана, потому что мистрис Сильвестер при всем своем наружном равнодушии никогда не отказывалась от принятого решения.

Когда он представлял себе, что скоро в этой самой комнате, бывшей свидетельницей стольких тайных страданий, скоро раздадутся шаги чистого и невинного ребенка, он чувствовал нежность к жене, исполнившей его заветное желание.

И подойдя к ее туалетному столику, он положил между драгоценностями дорогое кольцо, купленное им у старого друга, остро нуждавшегося в деньгах.

Если бы он знал, что она уступила его желанию из смутного чувства раскаяния за те разочарования, какие она так часто ему доставляла, возможно он повременил со своим щедрым подарком.

– Я ожидаю мою молоденькую кузину; она проведет здесь зиму и завершит свое образование.

Это были первые слова, услышанные им, когда час спустя он вошел в гостиную, где жена его занимала гостей, которые, из-за желания увидеть заново меблированную гостиную мистрис Сильвестер, не побоялись снега и прибыли на званый ужин.

– Надеюсь, что вы с ней подружитесь, – продолжала жена, обращаясь к миловидной девушке, стоявшей рядом с ней.

Желая увидеть, какую подругу жена его несколько преждевременно приготовила для Поолы, он торопливо подошел ближе и увидел маленькую девушку с каштановыми волосами, робкий взгляд которой и несколько детский ротик составляли поразительный контраст с достоинством, с которым она держала свою маленькую головку и всю свою маленькую особу.

– Мисс Стьюйвесант, позвольте представить вас моему мужу! – произнес мелодичный голос его жены.

Удивившись, что слышит имя, несколько минут тому назад занимавшее главное место в его мыслях, он вежливо поклонился и спросил, не имеет ли удовольствие говорить с дочерью Седдюса Стьюивесанта?

– Если это доставит вам особенное удовольствие, я отвечу да, – сказала маленькая мисс с улыбкой, осветившей все ее лицо. – Вы знакомы с моим отцом?

– Немного найдется банкиров, не имеющих этого удовольствия, – ответил он. – Я особенно счастлив видеть его