свет в конце 40-х – начале 50-х годов, места не оставалось. Они были обречены на то, чтобы всю жизнь карабкаться до полковничьих погон, генеральские же им вовсе не светили. Люди, которым было уже за 30, могли претендовать разве что на правящие позиции в ВЛКСМ. А у тех, кто в это время еще учился в вузах, не было и таких шансов на восхождение, на самореализацию в рамках официальной системы. Но их родители не понимали, что старые способы в новых условиях не работают. Средний класс стремился к самовоспроизведению. Поэтому поколение фронтовиков и следующие за ними «дети двадцатого съезда» планируют для своих детей примерно такую же тропу к успеху, по которой шли сами, – только более прямую, быстрее выводящую к цели. Но для молодежи, вступавшей в жизнь, родители по большей части представлялись неудачниками, не способными быть ролевыми моделями. Любые советы старших воспринимались иронически: было слишком понятно, что по этим рецептам больше не живут.

Ленинград, 80-е,

советские «янычары»

ГАЛЁРА

Тем временем жажда советского человека курить «Мальборо» и носить джинсы побеждала любое партийное славословие. Если опираться на ленинградскую топонимику, то Галёра победила площадь Пролетарской Диктатуры, где стоит Смольный.

Нижняя и верхняя галереи Гостиного Двора, обращенные к Невскому проспекту, вошли в историю города как Галёра. Жители Ленинграда и зажиточные провинциалы в течение многих лет приходили сюда, чтобы купить дефицитные импортные вещи. На этих 230 метрах от выхода из станции метро «Гостиный Двор» до Думской улицы каждый день с самого утра тусовались сотни теневых дельцов, которые умудрились эти вещи выменять или купить у иностранцев. Это не значит, что всех их можно было в любой момент застать на этом месте, но каждый за день приходил сюда по несколько раз. Свою деятельность они называли фарцовкой. Фарцовка – это не какое-то конкретное занятие. Это стереотип поведения, образ жизни. Это продажа самопальных пуссеров и настоящего «Мальборо», привезенного из Голландии. Это скупка и ломка валюты. Никакой фарцовщик никогда не зарабатывал чем-то одним, не было человека, который мог сказать: «Я спекулирую джинсами». Утром – несколько финских курток, в обед – продажа одной штанины вместо джинсов, на полдник – шведские кроны. По тогдашнему закону это были совершенно разные преступные деяния, но они объединялись двумя понятиями – иностранец и дефицит, что и образовывало ментальность фарцовщика.

Галёра в Ленинграде появилась практически сразу после смерти Сталина. По крайней мере, в 60-е годы у нее уже были свои ветераны. Власть всегда боролась с Галёрой – борьба с черным рынком и спекуляцией в СССР была такой же непрерывной и безуспешной, как борьба с пьянством. Сегодняшним аналогом Галёры можно было бы назвать Апрашку и рынок «Юнона», но это, как говорится, «уже не то пальто». Как в черную дыру, последние двадцать лет туда уходит ворованное или отобранное наркоманами и другими из дна буржуазного города – здесь покупают и продают случайный товар. На ленинградской Галёре времен застоя расходилось по шкафам советских людей самое вожделенное: импортные шмотки и сигареты – в ту пору предметы роскоши.

Галёра была жерлом огромной воронки. Вокруг, по Невскому и местам экскурсионного обслуживания, крутились сотни фарцовщиков, валютчиков, ломщиков, воров.

Галёрный люд имел свой внешний вид и свой язык. Язык Галёры в разное время подвергался влиянию разных зарубежных культур, в зависимости от того, какой товар был в ходу. Так, в 70-е в моде были скандинавские веяния: валюта – чухонка, куртка – такешник (от финского слова «takki»). Затем пришла итальянская волна: 100 рублей – ченто. Неизменно употреблялись только американизмы: слово «баксы» можно было услышать всегда.

Существовали три основных источника товара: самопал, который поставляли цеховики; то, что покупали или выменивали у туристов; вещи, привезенные водителями автобусов и дальнобойщиками из стран Северной и Центральной Европы.

Ленинград, 80-е, спекулянты,

съемка наружного наблюдения

Самым большим спросом пользовались джинсы и колготки. Именно эти вещи тащили в СССР все иностранцы, независимо от их государственного строя. Поляки привозили косметику «Pupa», тонны мельхиоровой итальянской бижутерии в красивых коробочках, на которых были выдавлены названия и поныне известных ювелирных компаний. Куртки, сапоги покупали по случаю, под заказ или себе лично. Такие вещи и за границей стоили дорого, и тюками их не везли. На Галёрке всегда можно было купить импортные сигареты, даже ночью, хотя и дороже на рубль, а заодно и баночное пиво. Его по большей части раскупали фарцовщики же, страдающие от похмелья. Каждое утро на Галёре уходило под сто банок по 15 рублей.

Вставал работник Галёры около 7:30, так, чтобы в девять утра, когда около гостиниц фирма шла на посадку в автобусы, уже быть на рабочем месте. До обеда мажоры ездили за иностранцами по местам экскурсионного обслуживания с тем, чтобы выменять у них какую-нибудь вещь на кроличьи шапки или военную атрибутику, купить валюту, продать стеклянную баночку черной икры или попросту обмануть или обокрасть. Потом обедали на шведских столах в гостиницах «Москва», «Европейская» и «Ленинград». С четырех часов начиналось «второе время» – фарцовщики утюжили иностранцев, прогуливающихся вечером по центру Ленинграда. В рестораны уходили к семи-восьми и оставались там до полуночи. Так проходила жизнь с четверга по воскресенье. Остальные дни были пустыми – не заездными, в это время сбывали товар.

Многие обитатели Галёры страдали манией накопительства. Мечтали насундучить на всю жизнь, а на деле все спускали на отдых, гульбу в ресторанах.

Лишь некоторые скупали золото, складывали в трехлитровые банки, увозили под Псков или Новгород, как пираты на острова. Там закапывали – и уходили из жизни, никому не сказав, где сундук мертвеца.

«Получишь долю с Барклая де Толли»

Андрей МОЖЕГОВ, Воробей

Вот, например, а это уже перестройка, в 8:30 утра, на углу Невского проспекта и Казанской улицы, встречаемся у памятника Кутузову и Барклаю. Вокруг уже все резвые нарезают круги. Лимон, Ленин, ну все-все-все. Мусора роем, жизнь блещет всеми красками. В воздухе запах наживы и каленого железа.

Встречаю Коперника, он с похмелья еле дышит. У него в кармане – ноль. Веду его в ресторан «Кавказский» к буфетчице Манане, вливаю в него стакан водки за пять рублей, выбегаем на охоту.

Тут же на нас выруливают французы. Коперник им на прекрасном французском объясняет, что в банке им за 100 франков дадут 10 рублей, а он – сотню. Быстро всовывает им «куклу». Вот у нас уже 200 франков – 140 рублей. Мы уже груженые, оставаться на месте нельзя, надо щемиться. Сбрасываем валюту в тайник, снова выбегаем на тропу. Кладем американцев долларов на 70, потом еще