голос его прозвучал как удар кулака по столешнице, — оспаривать слова человека, только что похоронившего родителя, чтобы выгородить мертвеца, которого уже не спасёт никакая перепроверка, можно только в одном случае. Если в этом зале есть кто-то, кому выгодно замять правду, — острый взгляд Данилы впился в Габсбурга. — Так может, уточните, Альбрехт, не о вас ли речь?

Габсбург побледнел ещё сильнее, и тонкие губы его сжались в нитку.

— Я нахожу ваши инсинуации оскорбительными, — прошипел он.

Вмешательство Данилы было не политическим, а личным, и именно поэтому возымело подобный эффект. Белорусский князь, потерявший руку в войне с Орденом, чей двоюродный дед Всеслав Чародей лишился семьи от рук предателя, наверняка видел в Кирилле себя: парня, у которого отняли отца и который вынужден об этом свидетельствовать перед залом чужих людей.

Герцог Меровинг наблюдал за Кириллом с выражением мягкого сочувствия, которому я не верил ни на секунду. Высокий, сухопарый мужчина лет шестидесяти с узким лицом и тонкими губами, одетый с безупречной парижской элегантностью: тёмно-серый костюм без единой складки, запонки тусклого серебра, шёлковый платок в нагрудном кармане, сложенный тремя точными углами. От него исходил аромат дорогого одеколона, лёгкий, ненавязчивый, подобранный так, чтобы запоминался, но не раздражал.

Французский владыка говорил мягко, улыбался при каждом обращении, и за этой мягкостью угадывалась железная воля. Я мгновенно узнал тип: правитель, который предпочитает, чтобы его боялись без единого выстрела. Из досье Коршунова я узнал о нём многое. Предпочитает управлять через сеть агентов, дипломатию, экономическое давление. Любит роскошь, балы, искусство. Под маской гедониста скрывается хищник. Маг ранга Магистр второй ступени, компенсирующий не самый высокий уровень личной силы умом и связями. Полная противоположность мне. В моём мире перед лицом абсолютной силы любые хитрости теряют смысл. В его мире сила — признак того, что хитрости не хватило. Как охарактеризовал его Родион: «Улыбается тебе, когда отдаёт приказ о твоём убийстве, но убивает, только когда это действительно нужно».

Хильдеберт повернулся к Посаднику и произнёс негромко, но так, чтобы слышал весь зал:

— Позволю себе не согласиться с уважаемым Альбрехтом. Свидетельство звучало убедительно. Юноша заслуживает уважения за мужество выступить перед собранием так скоро после гибели отца. Полагаю, ставить под сомнение слова человека, продемонстрировавшего подобную честность, было бы неприлично.

Формулировка дипломатическая, а смысл прозрачен: Париж принял показания Кирилла. Сигнал остальным был считан мгновенно. Габсбург нахмурился и дёрнул уголком рта. Джеванширов кивнул, словно всегда так думал. Ядвига закрыла блокнот.

Кирилл, вернувшись на место, прошёл мимо моего кресла, и на секунду наши взгляды пересеклись. Молодой Потёмкин не кивнул мне и не произнёс ни слова благодарности, да и я не стал задерживать на нём взгляд дольше необходимого. Между нами не было ни союза, ни долга. Только общее знание: мы оба видели, как лицо его отца исказилось в последнюю секунду, и оба понимали, что человек, вложивший убийственную мину в разум Потёмкина, до сих пор жив и свободен.

Нужно отдать должное парню, его показания фактически снимали с меня обвинение в убийстве. Без этого свидетельства другие князья могли бы использовать гибель Потёмкина как предлог для давления, и некоторые из них наверняка планировали сделать именно это.

Посадник, воспользовавшись тем, что внимание зала всё ещё приковано к Кириллу, перешёл к следующему вопросу:

— Коль скоро мы выслушали наследника Смоленского княжества, считаю уместным затронуть сопутствующий вопрос, — он сцепил пальцы перед собой на столе. — Вопрос престолонаследования является внутренним делом Смоленска, и совещание не обладает полномочиями назначать или утверждать нового князя. Однако Кирилл Илларионович присутствует в этом зале, и если у кого-то из собравшихся есть к нему вопросы, полагаю, лучшего момента для них не представится

Вопросов по существу не последовало. Никто не хотел публично вмешиваться во внутренние дела княжества, чей бывший правитель недавно оказался обвинён в массовых убийствах. Кирилл коротко заявил, что намерен закрыть полигон «Чёрная Верста» и провести полный аудит деятельности отца. Голос его звучал ровно. Решение принадлежало ему самому, не будучи навязано текущим собрания.

Несколько князей кивнули. Я молча оценивал: правильный ход и формулировка, подходящий момент. Парень учился быстро. Неделю назад он ссорился с отцом в разгромленном кабинете, сегодня выступал перед главами Бастионов и произносил именно те слова, которые от него ждали. Закрытие полигона и аудит выбивали почву из-под ног любого, кто захотел бы обвинить наследника в продолжении грязных дел отца.

Меровинг негромко подал голос:

— Если потребуется помощь в реорганизации медийных активов Смоленска, Кирилл Илларионович, Париж готов оказать содействие. Специалисты, консультации, инфраструктурный аудит. Достаточно обратиться.

Жест щедрый на поверхности: Париж протягивает руку помощи осиротевшему княжеству. Я слышал другое. Герцог хотел впиться зубами в информационную империю Суворина, пока та лишилась покровителя. Стремительный бросок зверя, элегантный в своей простоте, почуявшего запах крови раньше остальных.

Я едва удержал улыбку. Хильдеберт тянулся к медийным активам Смоленска с ловкостью карманника на ярмарке, не подозревая, что карман давно пуст. Суворин присягнул мне на верность, и Содружество-24 вместе со всей его сетью уже работало в моих интересах. Щедрое предложение Парижа запоздало, хотя объяснять это герцогу я, разумеется, не собирался.

Дождавшись, пока зал переварит показания Кирилла и вопрос о Смоленске, я взял слово. Материалы я разослал заранее. Каждый из присутствующих получил папку с доказательствами, фотографиями, показаниями и документами ещё до начала совещания. Поэтому я не стал тратить время на подробности, которые каждый мог прочитать самостоятельно, и сосредоточился на выводах.

— Мои владения пострадали от действий покойного князя Потёмкина, — начал я, и по залу прошла едва заметная волна напряжения.

Я достал из папки отдельный лист, положил его на стол перед собой и негромко хлопнул по нему ладонью.

— Это список погибших, — произнёс я, не повышая голоса. — Подданные моего княжества и уважаемого князя Тюфякина из Суздаля, мирные жители, чьи дома встали на пути волны Бездушных. Рекомендую ознакомиться на досуге. Чтобы в следующий раз, когда кто-нибудь из вас услышит, что сосед ведёт себя странно, и решит отвести взгляд в другую сторону, он помнил, к чему приводит такой выбор.

Несколько участников отвели глаза. Джеванширов перестал поглаживать подбородок. Ядвига замерла с ручкой над блокнотом. Я не повышал голос и не драматизировал. Положил лист бумаги на стол и сказал, что на нём написано. Этого было достаточно.

Рогволодов слушал с каменным лицом. Для него подобные списки не были откровением. Партизанская война за Минск приучили белорусского князя к арифметике смерти.

— Далее, — продолжил я, — Потёмкин не просто организовал нападение на мою территорию. Он организовал направленный Гон Бездушных. Это подтверждено вещественными доказательствами