Феликс пробежал взглядом по графе «место рождения», нахмурился:

— «Калининская область, село Покровское». Это где вообще?

— Да чёрт его знает, — фыркнул Борис, махнув рукой. — Звучит убедительно, и ладно. Главное — если кто спросит, мать у тебя учительница, отец сапожник. И запомни: не пей на людях. Язык развяжется — и прощай паспорт, и вся твоя легенда.

Феликс кивнул, складывая документ в карман, будто примерял на себя новую, чужую кожу.

— А этот… Игорь… Он знает, что паспорт поддельный? — спросил Феликс, не глядя на Бориса, закрывая справочник.

— Конечно нет, — фыркнул Борис, будто само собой разумеющееся. — Думаешь, он самоубийца? Я ему сказал — ты знакомый, ищешь работу. Из провинции, мол.

— Из провинции, — медленно повторил Феликс, сложил справочник, медленно провёл ладонью по шершавой обложке, как будто прощался с чем-то важным. — Хорошо.

Борис смотрел на него внимательно, с какой-то осторожной тревогой, будто пытался разглядеть в полумраке, справится ли этот человек, которого сам же привёл.

— Слушай, а ты уверен, что потянешь? — голос у него был негромкий, но тяжёлый. — Там, знаешь, врачи не дураки. Один неосторожный шаг — и начнут копать, откуда ни возьмись.

— Потяну, — ответил Феликс, но голос его едва заметно дрогнул. — Я умею работать.

— А говорить умеешь? — ухмыльнулся Борис, дымясь папиросой. — Чтоб не ляпнуть чего лишнего? Тут, если не умеешь молчать, долго не задержишься.

— Постараюсь.

Борис засмеялся — тихо, без веселья, с привычной усталостью, в которой пряталась тень старого страха.

— Постарайся, — повторил он. — Тут все стараются. Только не у всех выходит. Но другого выхода всё равно нет.

Он потянулся, смахнул пепел на пол, небрежно, будто невзначай добавил:

— Кстати, Игорь говорил… у них раньше был один врач. Странный такой. Всё что-то выдумывал, чертежи рисовал, «новые методы» называл. А потом — раз, и нет его.

Феликс поднял голову, в глазах вдруг появилась напряжённость.

— Куда — нет?

— Исчез, — пожал плечами Борис, будто не хотел придавать этому значения. — Может, сбежал, может, забрали. Никто не знает. Только листки после него остались. Пара штук, каракули какие-то. Игорь смеялся — мол, сам бы не разобрал, что за «винтовые штифты» он там писал.

Феликс застыл, не двигаясь. Пальцы вцепились в край стола, белея на костяшках. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: схемы, штрихи, строки справочника, та самая фамилия, которую кто-то когда-то уже пытался забыть. Слово «винтовой» висело в воздухе, будто невидимая приманка, и тени на стенах стали чуть плотнее, чуть живее.

— Штифты? — переспросил он, будто не до конца поверил своим ушам.

— Ага, — кивнул Борис, скалясь коротко. — Слово-то смешное, правда? Раньше таких тут и не слыхивали.

Феликс молча раскрыл справочник, страницы зашуршали, хрустнули сухо, словно перелистывал не книгу, а память чью-то чужую. Он листал наугад — взгляд цеплялся за формулы, диагональные таблицы, и вдруг в самом низу, сбоку, карандашом: «Штифты — ключ к будущему». Почерк был неровный, торопливый, будто писали в спешке, но буквы слишком современные для тридцатых, угловатые, не такие, как у большинства старых записей. Странная дрожь прошла по коже.

Он медленно захлопнул книгу.

— Что, нашёл что-то интересное? — спросил Борис, прищурив один глаз, будто проверял, не слишком ли тот вчитался.

— Ничего, — сказал Феликс, с трудом удержав голос ровным. — Просто заметка. Старые записи, так, ерунда.

— Ну смотри, не увлекайся, — Борис поднялся, медленно расправил плечи, стряхнул невидимую пылинку с рукава. — А то начнёшь свои каракули оставлять, потом ещё решат, что ты тот самый, который пропал.

Феликс хотел улыбнуться, но губы только дёрнулись — вместо улыбки вышло что-то неловкое.

— Я не собираюсь выделяться, — глухо сказал он.

— Вот и правильно, — отозвался Борис, уже застёгивая куртку. — Тут лучше быть серым. Серых не трогают.

Он потушил папиросу о железный угол кровати, поправил воротник и, задержавшись в дверях, бросил через плечо:

— В девять у трамвайной остановки. Я тебя с Игорем сведу. А дальше — сам.

— Понял, — тихо ответил Феликс.

Борис остановился на пороге, обернулся:

— И ещё. Если кто спросит, где раньше жил, говори — при больнице. И фамилию настоящую не называй, понял? Забудь про неё вообще.

— Уже забыл, — выдохнул Феликс, чуть не веря собственным словам.

— Вот и отлично.

Дверь тихо прикрылась, Борис растворился в коридорной тьме. Комната осталась полна копоти и зыбкого света. Феликс ещё долго сидел за столом, слушая, как лампа коптит и трещит, а за стеной Василий, не стесняясь, храпит во весь голос. Он снова открыл справочник, нашёл ту самую страницу.

«Штифты — ключ к будущему».

Он медленно провёл пальцем по карандашным словам, будто хотел убедиться, что они настоящие, не исчезнут, если потрогать.

«Не может быть совпадением, — думал он. — Кто-то уже был здесь. До меня».

Паспорт лежал рядом — свежий, шершавый, чужой. Фёдор Серебряков. Врач из-под Твери. Три года стажа.

«Значит, завтра я — он».

Феликс аккуратно закрыл справочник, спрятал под половицу, рядом с жестяной коробкой, потушил лампу. Комната осталась в полной темноте, наполненной тишиной, прерывистой, как дыхание старого дома. В углу всё ещё пахло керосином и каким-то глухим, давящим страхом. Но где-то глубоко в груди теплилось нечто новое — неуверенное, хрупкое, но настоящее: впервые за долгое время у него появилось дело.

Глава 16

Здание больницы стояло серое и угрюмое, с облупленными стенами и тяжёлыми дверями, которые открывались с неприятным, вязким скрипом. Феликс, стоя у входа, нервно поправил воротник пальто и почувствовал, как сырой холод медленно просачивается под рубашку.

Игорь Павлович, невысокий, сутулый санитар с добродушным, чуть затуманенным лицом, шёл впереди, звонко постукивая каблуками по потрёпанному деревянному полу.

— Сюда, Фёдор Серебряков, значит? — сказал он, чуть оборачиваясь. — Ну, держись, сейчас познакомлю с нашей начальницей. Женщина строгая, но справедливая. Иногда. Когда выспится.

— Спасибо, — тихо ответил Феликс, чувствуя, как мелкий пот выступает у него на шее, под воротом.

Коридоры пахли смесью карболки, сырости и чего-то железного — может быть, старой крови или марли, высушенной на сквозняке. Вдоль стен стояли скамейки, на них сидели больные: кто-то с бинтами на щеках, кто-то просто с выцветшими, уставшими лицами. Старик в