Первыми на армию Жолкевского обрушились лисовчики. Пускай и были это негодяи, на каких клейма ставить некуда, однако чего у них не отнять, так это лихости. Они словно из ниоткуда налетали на татарские и волонтёрские разъезды, истребляя их почти всегда до последнего. Уйти от лисовчиков удавалось единицам, да и тех, как думал великий гетман, скорее всего, намеренно отпускали, чтобы побольше жути нагнать. И это работало. Фуражиры, сперва отправлявшиеся относительно небольшими командами, ведь им нечего было опасаться в литовских сёлах и деревнях, которые они грабили, теперь выходили только сильными отрядами. Командиры волонтёров всё чаще просили, а после и требовать у гетманов начали укреплять их отряды панцирными казаками. Кое-кто даже осмеливался говорить о гусарах, однако последних Жолкевский лично послал переговорить с командирами гусарских хоругвей.

— У них свои вольности, — сказал он, — в полевом сражении гусары обязаны подчиняться гетману или иному командиру беспрекословно, на марше же сами решают, какие приказы им исполнять. Хотите получить от них помощи — вот сами к ним и ступайте да попросите.

Лидеру волонтёров, что пришёл требовать от гетмана гусар для охраны их фуражирской команды, осталось только зубами скрипеть. Идти к гусарам и чего-то требовать у них было попросту бесполезно, да ещё и опасно — оттуда худородного шляхтича, который заимкой малой владел, могли запросто и плетьми погнать. У иных гусар даже пахолки были побогаче него.

Отряду этого шляхтича не повезло. Хотя сперва казалось, что всё пройдёт благополучно. Деревенька им попалась зажиточная, там пускай и неохотно, но отдали всё, что потребовали его люди. По приказу гетманов особо не зверствовали, ведь местные и не думали браться за вилы да косы, лишь мрачно глядели исподлобья, как грузят на подводы мешки к овсом да сеном, кидают рядом связанных за ноги кур да сводят пару коров со дворов, указанных войтом, который принёс присягу королю польскому за себя лично и всю сельскую гмину.[5] Одного особо ретивого из своих пришлось показательно плетьми выдрать, потому что потащил едва ли не при всех девку в овин, а та крик подняла. Кметов это успокоило и реквизицию они приняли без сопротивления. А что зыркают — то и бог с ними, взглядом кунтуша не подпалить.

Возвращался обоз тяжело гружёный, двигался медленно, растянувшись по дороге. Это его и погубило.

Встреченных всадников передовое охранение на свою беду приняло за таких же фуражиров. Командир его даже успел перекинуться парой слов с ехавшим первым всадником.

— Дальше по этой дороге ловить нечего, пан, — весело бросил он ошибочно принятому за коллегу-волонтёра усачу, — мы там уже забрали всё.

— Вот и славно, пан, — рассмеялся в ответ усач. — Славно, что взяли всё, что надобно.

И с той же улыбкой на лице, он выхватил пистолет, и выстрелил прямо в лицо командиру передового охранения.

Рубка пошла жестокая и короткая. Оказалось кроме ехавших по дороге, в лесу скрывались ещё всадники. И следом за выстрелом окрестности огласил лихой разбойничий свист. Всадники проломились через негустой по зимнему времени подлесок, окружавший дорогу, и принялись рубить всех, до кого сумели дотянуться. Волонтёры и панцирные казаки оказали им серьёзное сопротивление, их было не меньше чем атакующих, но они оказались разобщены и попросту не успели собраться вместе, чтобы отразить удар. Многие погибли в первые мгновения от пуль и стрел, которыми осыпал волонтёров враг. Дальше в дело пошли сабли и разобщённым защитникам ничего не оставалось кроме как либо бежать, либо попытаться подороже продать свою жизнь. Все знали, что пленных лисовчики, а на обоз напали именно они, не берут.

— Берите оружие и всё ценное, — велел своим людям поручик лисовчиков, когда бой был окончен и последний панцирный казак повалился на кровавый снег с разрубленной головой, — и уходим.

— А с этим что делать, пан поручик? — спросил у него здоровенный детина из русинов, прибившийся к лисовчикам уже здесь. Он называл себя шляхтичем, но вряд ли был им, да всем на это было откровенно наплевать, рубака-то отменный. Он указал на богатый обоз, полный провианта и фуража с привязанными к телегам лошадьми и даже парой коров. — Грех же столько добра бросать.

Он ещё мало провоевал с ними и не стал настоящим лисовчиком, потому и задавал порой такие вот глупые вопросы.

— Берём оттуда всё, что сгодится, — отмахнулся поручик, — а остальное кметы сами заберут. Обоз далеко от деревни их не ушёл, там наверняка слышали стрельбу и скоро заявится поглядеть что да так. Кметы сами своё добро и приберут.

Здоровяк-русин сплюнул, жаль ему было расставаться с добром, но ничего не попишешь, спорить с поручиком себе дороже. Это здоровяк уже знал на своей шкуре и дубить её снова желания у него не было.

Первым литовским городом на пути коронной армии стал Белосток — владение маршалка надворного литовского Петра Веселовского. Того самого, с кем не советовал ссориться Вишневецкому Жолкевский. Пограничный Белосток после Люблинского сейма считался частью Короны Польской и относился к Подляшскому воеводству, однако это была не более чем формальность — ведь он находился под властью литовских магнатов Веселовских, так что по духу так и оставался литовским городом. Поэтому к нему армия подступала как к вражескому и в окрестностях его, пускай они также считались частью коронных земель, вели себя как на вражеской территории. Проводили реквизиции и приводили местную шляхту к присяге королю.

— Кого вы отправите на штурм? — поинтересовался Вишневецкий у Жолкевского, когда армия встала лагерем под Белостоком.

Долгой осады город, не обнесённый стеной, где только новая цитадель может продержаться хоть какое-то время против мощной артиллерии, которую тащила с собой армия, не выдержит. Поэтому и задерживаться здесь гетманы не собирались.

— Присяжную шляхту, — ответил Жолкевский. — И в первых рядах конфедератов, что привели свои хоругви из-под Дубны.

Полковников с хорунжими, что покинули Дубенский замок, а после и лагерь войска князя Острожского после памятного бала, приняли в коронной армии, но отнеслись с недоверием. Всё же они откликнулись на призыв князя, который открыто объявил о своей приверженности мятежу, несмотря на то, что клялся в верности королю незадолго до этого. Быть может, семена предательства проникли и в их души. Поэтому конфедератов, лидером которых стал бывший командир надворной хоругви князя Острожского полковник Ян Станкевич, считали самой ненадёжной частью войска и не отправляли на фуражировку, не укрепив хорошим отрядом проверенных в деле панцирных казаков. Это оскорбляло гордых шляхтичей, решивших, что верность королю и Отчизне превыше верности благодетелю, каким был для многих князь Острожский,