выбора и не несёт вины за происходящее. В общем, весьма далёкий от оплакивания своей участи, отец Фицморис усматривает в произошедшем руку Провидения и охотно соучаствует в деянии. Если – так рассуждает он – его урожай будет соразмерен пахоте, то Рим ещё, может статься, возвысит его до епископа!

Когда девица вспахана и заборонена, священник обнаруживает, что ей на смену является следующая, которую он, не теряя шанса, готовит к обращению так же, как и первую. До рассвета он с Божьей помощью убеждает всех женщин в вигваме в очевидном превосходстве Веры, а поскольку пришелиц оказывается с десяток, наставив последнюю, он проваливается в сон.

Спустя короткое время отец Фицморис просыпается в приподнятом настроении: положив столько сил на обращение женщин, он уверен, что достигнет прогресса и в отношении мужчин. Его надежды не кажутся беспочвенными, ибо вскоре появляются Тайак с его каукауассугами и выгоняют девиц, после чего разрезают ременные путы. «Благословенны будьте, друзья мои! – восклицает он. – Вы узрели истинный и единственный Путь!» Отец Фицморис прощает им жестокое обращение. Его поднимают на ноги и выводят из вигвама, а он переполняется радостью от увиденного: ураган миновал, и сквозь последние чёрные тучи пробивается солнце, лучи которого падают на большой деревянный крест, воздвигнутый на местном подворье, а у подножия стоят драгоценные морские сундучки священника – все четыре штуки. Тайак указывает сперва на распятие отца Фицмориса, а затем – на больший крест.

«Это Божья работа, – объявляет миссионер. – Он показал вам ваши ошибки, и вы почтили Его в бесхитростной вашей манере!» Отец Фицморис преклоняет колена в благодарственной молитве к Богу, коего он славит как за излияние Его божественной воли на умы язычников-мужчин, так и за ниспослание Его нижайшему служителю сил преподать Его волю их незамужним женщинам. Увы, тут молитвы священника прерываются двумя крепкими дикарями, которые хватают его за руки и ведут к кресту. Отец Фицморис снисходительно улыбается их грубости, но его в мгновение ока накрепко привязывают к стволу за лодыжки, плечи и шею, а потом заваливают хворостом сундучки, стоящие у него в ногах. Напрасно кричит он, моля собравшуюся толпу о пощаде. Ночные неофитки, когда тот обращается к ним, только цокают языками и с интересом смотрят: закон их края гласит, что мужчина, приговорённый к смерти, перед казнью имеет право насладиться незамужними девами племени, и они погасили свой долг!

Затем наступает благороднейший миг для великой души. Тайак в последний раз подходит к нему, держа в одной руке священную ондатру, а в другой – пылающий факел; в последний же раз он требует поклонения. Но отец Фицморис хотя и видит, что дело проиграно, призывает остатки храбрости и снова плюёт на идола.

– Удивительно, что нашлась слюна, – заметил Берлингейм.

– Немедленно поднимается ор, и Тайак швыряет факел на хворост! Дикари пляшут и потрясают священным шестом, ибо по сути проклинают священника как еретика, а пламя взмывает и слизывает краситель из воробейника. Праведник знает, что наши несчастья суть замаскированные Божьи благословения, а потому рассуждает, что был в итоге предназначен не для миссионерства, но для мученичества. Он возводит глаза к Небесам и на последнем тяжком выдохе произносит: «Прости им, ибо не ведают, что творят…»

Эбенезер, хотя и не был религиозно настроен, настолько впечатлился рассказом, что пробормотал: «Аминь».

– Наверное, его смерть была бы пусть не прохладнее, но легче, знай отец Фицморис, что в утробах неофиток, покуда он жарился, уже зарождались три белых младенца. Из этих женщин одна умерла на сносях, вторая разродилась в топи, а третья, когда достигла брачного возраста, стала матерью моего осведомителя при самом старом Тайаке. Что касается иезуитской миссии, то, когда Джордж Калверт возвратился, наконец, в Сент-Мэри-сити, а его переговоры с Клейборном оказались бесплодными, оставшиеся священники постановили между собой не сообщать в Рим о бегстве коллеги, пока не узнают о его местопребывании. Исходя из этого, они доложили в ежегодном письме, которое я вам прочёл, что с экспедицией вернулись оба миссионера. После этого про исчезнувшего гуляли настолько разноречивые слухи, что было решено помалкивать о его отсутствии неопределённо долгое время. В провинцию прибыли новые священники; Божья работа продолжилась менее рьяно, но более ровно, и о Фицморисе со временем забыли.

Смит сказал бы больше, но Берлингейм перебил его вопросом:

– А вы что думаете о нём, отче? Кем он был – глупцом или святым?

Тот обратил на вопросителя свои большие голубые глаза.

– Это ложные альтернативы, мистер Митчелл: он был глупцом пред Господом, как многие святые до него, и можно лишь сказать, что путь его не был путём Общества. Мёртвый миссионер, как и живой мученик, никого не обращает.

– Истинно сказано, – заявил Эбенезер, – «в лесную чащу ведёт не одна тропинка».

– Тогда позвольте спросить прицельнее, – не унимался Берлингейм. – Какой путь ближе вашему нраву?

Отец Смит сколько-то поразмыслил над этим вопросом. Он выбил трубку и пошевелил лежавшие на столе бумаги.

– Зачем вы спрашиваете? – осведомился он наконец, хотя уже знал причину, судя по тону. – Пока не встанешь перед выбором, навряд ли можно измерить собственную способность к мученичеству.

На это Берлингейм лишь улыбнулся, но смысл угадывался безошибочно. Эбенезер побагровел от ужаса.

– Дело в том, – продолжил священник, – что я едва ли осмелюсь вручить вам журнал. Действия Куда бесконечно злокозненны, а ваша личность заверена Николсоном, а не лордом Балтимором.

– Ах, вот в чём загвоздка! – печально рассмеялся Берлингейм. – Вы не доверяете Николсону, который обязан Балтимору своей должностью?

Смит покачал головой.

– Друг мой, Николсон не марионетка ни для кого. Разве он уже не нанёс удар губернатору Андросу, которому некогда подчинялся? Разве не хочет он перенести столицу из Сент-Мэри в Энн-Эрандел только потому, что желает выразить преданность королю-протестанту?

– Да Боже ты мой! – вскричал Берлингейм. – Ведь это Николсон выкрал журнал и переправил его Балтимору!

– Именно так я уже высказался о мистере Куке, – объяснил отец Смит. – Верны все, но объекты преданности в лучшем случае приблизительны. Вот так отец Фицморис проявил ревностное усердие касательно служения в провинции, подобно отцам Уайту и Алтэму, но опять же: это самое рвение привело его к поражению; до поры никто не знал, что он стремился к какой-то другой цели. Откуда же знать мне? – Он нервозно улыбнулся.

– Многие странники делят одну Плимутскую карету, но не все направляются в Мэриленд, – предположил Берлингейм.

– Сам наш Лауреат не выразится лучше! Увидь я документ, написанный рукой лорда Балтимора и заверенный его подписью, как мне предписано требовать, я передал бы журнал самому Жану Кальвину[205], и дело с концом.